Страница 46 из 55
Глава 17
Глава 17
Глава 17
Эмма
Я собиралась два часа.
Но не потому, что не знала, что надеть. Это был не поиск — это было прощание. С той Эммой, которая умела ждать, молчать и верить в чужие обещания. С той, что читала его молчание как роман с открытым финалом.
Я знала всё с той секунды, когда его голос прорвал тишину в трубке: «Я хочу тебя увидеть. Сегодня. У меня». И я сказала «да» — раньше, чем испуг успел сдавить горло. Раньше, чем проклятый внутренний голос напомнил: «А если снова?».
Но я решила: хватит.
Два часа я стояла перед зеркалом не ради платья. Платье я выбрала мгновенно. Чёрное, шёлковое, с открытой спиной — то самое, которое купила год назад, в день, когда поняла, что больше не хочу быть удобной. Я носила его в шкафу, как амулет, как обещание себе. И вот — срок пришёл.
Я стояла перед зеркалом, чтобы привыкнуть к себе новой. К той Эмме, которая больше не прячется за вежливыми улыбками, не придумывает оправдания для чужих молчаний, не ждёт, что кто-то решит за неё. К той, что идёт и берёт.
За окнами падал снег — такой же белый, как мои костяшки, сжимающие флакон духов. Я нанесла их на запястья, на шею, на внутренний сгиб локтя. Те самые — он так и не узнал их имени. Я думала: «Сегодня он вдохнёт их не случайно, а нарочно. Сегодня он запомнит».
Волосы я оставила распущенными. Я помнила, как его взгляд задерживался на моих плечах в те редкие дни, когда я не собирала их в пучок. Я помнила всё. Каждую секунду, каждый жест, каждую невысказанную фразу. Я коллекционировала их все эти годы.
Вызвала такси, и машина нырнула в снежную круговерть. Я ехала через заснеженный город и не чувствовала холода. Внутри горело что-то — горячее, жидкое, золотое. Не просто предвкушение. Не просто страх. Это была отчаянная, пьянящая смесь «я всё решаю сама» и «будь что будет». Я не пыталась разделить её на части — я просто пила её, пока она обжигала изнутри.
Особняк на Крестовском встретил меня тишиной и запахом хвои. Сосны стояли в снегу, как заледеневшие стражи, и в окнах горел янтарный свет — такой тёплый, что сердце пропустило удар. Я вышла из такси, и снег скрипнул под каблуками, жалобно и громко. Дверь открылась прежде, чем я успела нажать звонок.
Глеб стоял на пороге.
Я замерла, не дойдя двух шагов. Он был в белой рубашке с расстёгнутым воротом, в тёмных брюках, без часов — такой домашний, такой уязвимый. Его глаза смотрели на меня так, что я почувствовала, как подкашиваются колени. Я не видела его таким ни разу за семь лет: открытым, ждущим, счастливым.
— Ты пришла, — сказал он. Голос дрогнул.
— Ты звал, — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Я шагнула в дом — и остановилась, поражённая.
Из прихожей был виден весь первый этаж: гостиная, столовая, лестница. И везде, куда падал взгляд, — лепестки. Алые, розовые, бордовые — густая, живая дорожка вела от порога через холл, разворачивалась в гостиной, исчезала на лестнице. Сотни, тысячи лепестков, словно сам воздух здесь распустился цветами. Я сбросила туфли и ступила босиком на эту мягкую, прохладную роскошь, чувствуя, как лепестки прилипают к ступням, как прохлада паркета пробивается сквозь их шелковистость.
— Ты… — я обернулась к нему. — Ты рассыпал розы по всему дому?
— Я хотел, чтобы ты шла по ним, — сказал он, и в его голосе звучала почти мальчишеская, испуганная нежность. — Я купил двенадцать букетов. Оборвал каждый лепесток. Вадим сказал, что я сошёл с ума.
— Вадим прав, — я улыбнулась, чувствуя, как тает лёд внутри.
— Возможно, — он чуть улыбнулся в ответ. — Но ты здесь. Значит, безумие работает.
Я прошла в гостиную. В камине гудел огонь, бросая тёплые отблески на стены. На низком столике у дивана стояли два бокала — розовое вино, искристое и лёгкое, — и блюдо с фруктами: виноград, инжир, клубника. Играла музыка. Медленный джаз — саксофон плакал, рояль шептал. Я узнала мелодию до боли знакомо. Тот самый джаз, что играл в ресторане шесть лет назад, когда я ждала чего-то, что так и не случилось.
— Ты помнишь музыку, — сказала я, и это был не вопрос.
— Я помню всё, — он подошёл ближе, не касаясь меня. — Каждую минуту. Каждый чёртов взгляд, каждое слово, которое я должен был сказать и не сказал.
Я взяла бокал, сделала глоток. Вино было холодным, чуть сладковатым, и пузырьки лопались на языке, как крошечные искры надежды.
— Больше не должно, — сказала я, встречая его взгляд. — Сегодня ты мне ничего не должен. И я тебе ничего не должна. Сегодня всё — как мы хотим. Без сожалений. Без оглядки.
Он смотрел на меня, и я видела, как вздымается и опускается его грудь, как лихорадочно бьётся жилка на шее. Его пальцы сжимались в кулаки — он сдерживал себя, всю свою привычную мощь, весь свой темперамент. Ради меня.
— Я хочу тебя, — выдохнул он. Голос был глухим, словно шёл из самой глубины. — Я хочу тебя так, что это похоже на голод. Но я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь «да». Пока ты не покажешь мне, что решилась по-настоящему.
Я поставила бокал. Подошла к нему — медленно, ступая по лепесткам, чувствуя, как шёлк платья скользит по бёдрам, как прохлада пола ласкает ступни. Я подошла вплотную, так, что нас разделял только воздух. Взяла его руку и положила себе на талию. Потом вторую.
— Я готова, — сказала я, и мой голос не дрогнул. — Я ждала этого столько лет. И я больше не буду ждать.
Он наклонился ко мне — так медленно, словно каждое движение давалось ему с нечеловеческим трудом. И поцеловал. Не так, как раньше. Не жадно, не властно — мягко, почти вопросительно. Его губы скользнули по моим, задержались в уголке рта, спустились к подбородку, к шее. И каждый поцелуй был вопросом: «Можно? Здесь? Ещё?»
— Да, — выдохнула я. — Везде. Всё.
Он подхватил меня на руки. Я обхватила его за шею, уткнулась носом в ямку под кадыком. От него пахло сандалом, кожей и чем-то новым, терпким и сладким одновременно — может быть, счастьем. Он нёс меня по лестнице, а я смотрела поверх его плеча, как дорожка из лепестков уходит вверх, в спальню, и думала:«Вот она. Моя жизнь. Та, которую я выбрала сама, не оглядываясь на чужое мнение».
Спальня тонула в полумраке. Один торшер отбрасывал мягкий, янтарный свет на кровать, на покрывало, на последние лепестки, рассыпанные по подушкам. Глеб опустил меня на постель — бережно, словно я была хрупкой. Сел рядом, провёл пальцами по моей щеке, по шее, по ключице, словно пытаясь запомнить каждый изгиб.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Я говорил это на набережной, в ресторане. Но сейчас это другое. Сейчас это единственное, что имеет значение. Только ты.