Страница 40 из 55
Я смотрела на его ладони. Широкие, с выступающими венами, с тонким шрамом на указательном пальце — он порезался о бумагу года три назад, и я тогда перевязывала ему палец, потому что он не дал вызвать медсестру. «Ты умеешь», — сказал он. И я умела. Я всегда умела всё, что касалось его.
Но сейчас я не собиралась быть его ассистенткой. Никогда больше.
— Первое, — я загнула палец, глядя ему прямо в глаза. — Месяц испытательного срока. Ты не давишь, не торопишь, не требуешь. Никакой постели, пока я не скажу «да». Ты согласен?
— Согласен.
Голос без колебаний. Я ждала намёка на улыбку, на иронию — ничего.
— Второе. Я живу отдельно. Ты не приезжаешь ко мне без предупреждения.
— Согласен.
— Третье, — я сделала вдох. Это было самым важным. — Я не возвращаюсь на должность твоего ассистента. Я не буду подбирать бумажки, которые ты скомкал. Не буду заказывать твой обед и искать потерянные папки. Я хочу работать по специальности. Настоящей. Не обслуживающей.
Глеб чуть подался вперёд. Я ожидала спора, попытки торга, привычного сужения зрачков — признака того, что он собирается продавить. Вместо этого в его глазах мелькнуло что-то новое. Не раздражение. Не гнев. Азарт. Почти восторг.
— Я хотел предложить тебе кое-что ещё.
— Что именно?
— Войди в совет директоров.
Тишина повисла между нами. Я слышала, как гудит кофемашина за стеной. Как Лена перекладывает бумаги в приёмной. Как снег шуршит по стеклу.
— Что? — переспросила я, решив, что ослышалась.
— Войди в совет директоров, — повторил он спокойно, будто речь шла о выборе ресторана для обеда. — Ты знаешь компанию лучше, чем кто-либо. Ты умнее половины моих топов. Ты сможешь влиять на стратегические решения, а не подавать кофе. Должность вице-президента по развитию. Твой кабинет — тот, который ты выберешь. Твоя команда — те, кого ты наберёшь сама. Твоя зарплата — втрое выше ассистентской. И место в совете.
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Ты серьёзно?
— Я никогда не был серьёзнее, — он протянул мне папку, которая лежала на краю стола — я её даже не заметила. — Трудовой договор. Пункт о неразглашении, пункт о доле в прибыли, пункт о равном голосе на совете директоров. Я подготовил это вчера.
Я взяла папку. Руки слегка дрожали — я заставила их успокоиться. Пролистала договор. Все пункты. Каждую запятую. Это было не возвращение ассистентки на новую должность. Это было приглашение в партнёры.
— Ты понимаешь, что если я войду в совет, я буду голосовать против тебя по некоторым вопросам?
— Надеюсь, — он чуть улыбнулся — осторожно, будто пробуя улыбку на вкус. — Ты всегда была умнее меня. Просто я слишком много орал, чтобы это заметить.
Я отложила папку. Слова не шли. Внутри меня билось что-то — тёплое, живое, то самое, что я хоронила два года. Оно поднималось из грудной клетки, заполняло горло, щипало глаза.
— Четвёртое условие, — сказала я, и голос мой дрогнул, но я не дала ему сорваться.
— Слушаю.
— На людях — никакого «Эмма Александровна». Только Эмма. А я буду называть тебя Глеб. Не Глеб Владимирович. Не господин Корсаков. Просто Глеб.
Он моргнул. И вдруг рассмеялся — коротко, удивлённо, почти растерянно.
— Ты издеваешься? Это даже не условие, это… подарок.
— Для меня — условие. — Я смотрела ему в глаза. — Я не хочу быть твоей подчинённой. Ни на работе, ни в жизни. Если мы пробуем — мы пробуем как равные.
— Как скажешь, — он кивнул, и в его взгляде мелькнула такая теплота, что я едва не отвернулась. — Глеб. Просто Глеб.
— Пятое, — я наклонилась вперёд, чувствуя, как воздух между нами накаляется. — Ты продолжаешь ходить к психотерапевту. Раз в неделю. Минимум полгода. Если ты бросишь — я узнаю.
— Уже записался на завтра, — он поднял руки, будто сдаваясь, и в этом жесте было столько непривычной лёгкости, что я чуть не улыбнулась. — Вера Павловна сказала, что я её самый неудобный клиент за последние десять лет. Но она не выгоняет.
— Пока.
— Надейся.
Я замолчала. Условия кончились. Я перебирала в голове всё, что хотела сказать — и не находила больше ничего. Всё, что я могла потребовать, я потребовала. Всё, что могла попросить, попросила.
— Я всё сказала.
Глеб смотрел на меня. Долго. Так долго, что я почувствовала, как кожа на лице начинает гореть.
— Почему ты согласен на всё? — спросила я тихо. — Ты мог бы торговаться. Ты всегда торгуешься.
Он медленно обвёл взглядом кабинет — стены, стеллажи, окно. Будто видел их впервые. Будто искал слова где-то в углах комнаты.
— Ты помнишь тот день, когда мы ездили в Хельсинки?
Я замерла.
— Ты стояла на набережной, — продолжал он, не глядя на меня. — В синем шарфе. Снег падал тебе на ресницы. И я подумал: «Я люблю её. Так сильно, что это разрывает меня изнутри». А потом я испугался. И ничего не сказал.
Я молчала. В горле застрял ком размером с кулак.
— Я боялся каждый день, — сказал он, наконец поднимая на меня глаза. — Боялся, что ты уйдёшь. Боялся, что останешься. Боялся, что не справлюсь. Боялся, что не достоин. И вместо того чтобы что-то сделать — я делал вид, что ты просто ассистентка. Я прятался за должностью, за статусом, за криком. Я врал себе семь лет.
Он помолчал. В комнате было слышно, как гудит вентиляция.
— Ты — единственное, что в моей жизни было настоящим, — голос его сел, почти сломался. — И я чуть это не потерял. Я не потеряю снова. Чего бы это ни стоило.
Я взяла ручку.
Подписала договор.
Пододвинула ему через стол.
— Испытательный срок начинается сегодня.
Глеб взял папку. Но даже не взглянул на подпись. Он смотрел на меня — и в его глазах стояло что-то, чему я пока боялась дать имя.