Тень твоей гордости

Глава 14

Глава 14

Глава 14

Эмма

Разговор с Арсением случился воскресным утром, когда за окнами Репино падал тихий, мягкий снег и сосны стояли белые, как в рождественской открытке. Он сам начал — я не успела собраться с мыслями, не успела придумать, как сказать то, что жгло горло все три бессонные ночи.

— Ты не спишь третью ночь, — сказал он, ставя передо мной чашку с чаем. Не спрашивал — констатировал. — Я слышу, как ты ходишь по комнате. И я знаю, о чём ты думаешь.

Я сидела на кухне, обхватив ладонями горячий фаянс, и смотрела в окно. Сосны, снег, тишина — идеальный покой, о котором я мечтала, когда бежала от Глеба. И который больше не приносил облегчения. Внутри меня засела заноза — острая, тёплая, живая. И чем больше я пыталась её игнорировать, тем глубже она входила под кожу.

— Арсений…

— Не надо, — он сел напротив, взял мои руки в свои и заглянул в глаза — мягко, без тени обиды. В его взгляде не было ни упрёка, ни ревности. Только спокойная, взрослая ясность. — Ты имеешь право. Я с самого начала сказал: наш контракт — не тюрьма. И я не возьму свои слова назад.

Я смотрела на него и чувствовала, как в груди разрастается ком. Ком благодарности, смешанной с виной. Он был слишком хорош для этой игры. Слишком настоящий. И я, используя его как щит от собственной боли, причиняла ему боль — пусть он и не показывал этого.

— Ты… ты не злишься?

Он улыбнулся — чуть грустно, но светло. Так улыбаются люди, которые давно всё решили и приняли.

— На что? На то, что ты любишь другого? Это не преступление, Эмма. Это просто жизнь. Я знал, на что шёл. И если честно… — он помедлил, и в его глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашла название, — я рад, что ты наконец перестала прятаться. Даже от себя самой.

Я почувствовала, как слёзы подступают к горлу — горячие, солёные, невыносимые. Я сдерживала их три дня. С того самого вторника, когда Глеб опустился на колено в мокрый снег и достал коробочку с сапфиром. С того момента, как стена, которую я строила, дала трещину. И теперь эта трещина росла, не оставляя мне выбора.

— Ты самый лучший фиктивный муж, какого можно пожелать.

— Это комплимент? — он рассмеялся — легко, искренне, и в этом смехе не было горечи. — Я запомню. И, Эмма… — он посерьёзнел, сжал мои пальцы чуть крепче. — Если что — я всё ещё твой свидетель. По брачному договору, пункт четырнадцать дробь два: свидетель на случай расторжения. Я подпишу любые бумаги. И если тебе понадобится второй свидетель на свадьбу… — он улыбнулся уголками губ, — я тоже приду. Если ты захочешь.

Я встала. Обогнула стол. Обняла его — крепко, как обнимают то, что вот-вот отпустят. Он пах цитрусом и снегом — запах утра, запах покоя, запах дома, который я себе построила на руинах старой жизни. И в этом запахе было столько тепла, что мне стало почти больно от мысли, что я теряю его.

Но я теряла не его. Я теряла убежище. А убежище мне больше не было нужно.

Я хотела жить. По-настоящему. Без декораций. Без сделок.

— Спасибо тебе, — прошептала я ему в плечо. — За всё.

— Не за что, — он погладил меня по спине — медленно, почти по-отечески. — Просто не потеряй второй шанс.

Я засмеялась сквозь слёзы — всхлипнула, уткнулась лбом ему в плечо.

В понедельник утром я стояла перед стеклянными дверями «Корсаков Групп» и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Столько времени я не переступала этот порог. Я убегала — от него, от себя, от семи лет надежды, которая иссушила меня до дна. А теперь я стояла здесь — в том же пальто, с той же сумкой — и понимала, что обратного пути нет.

В холле ничего не изменилось. Мрамор, охрана, турникеты — всё то же самое. Но охрана встретила меня улыбкой. Не дежурной, не служебной — настоящей, тёплой.

— Эмма Александровна! — охранник, тот самый, что когда-то провожал меня до такси в дождливые вечера, приподнял фуражку. — С возвращением.

— Здравствуйте, Сергей, — я улыбнулась в ответ и поймала себя на том, что улыбка получается легко. Без усилий.

Лифт. Пятый этаж. Приёмная. Лена вскочила, едва я вошла, и монитор её качнулся, грозя рухнуть на пол.

— Эмма Александровна! — выдохнула она, округлив глаза. — Вы вернулись?

— Пока нет, — я поправила воротник пальто, скидывая снежинки. — У меня встреча с Глебом Владимировичем.

Она понизила голос, хотя в приёмной никого не было:

— Он с утра сам варил кофе. Представляете? Сам. Я чуть в обморок не упала, когда увидела.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Глеб Корсаков, который за пятнадцать лет ни разу не притронулся к кофемашине — только требовал, чтобы кофе стоял на столе в определённый час, при определённой температуре. Глеб Корсаков, для которого ассистентка была продолжением офисного кресла — удобным, безотказным, невидимым.

Сам варил кофе.

Я толкнула дверь — и вошла.

Кабинет был тот же. Красное дерево, тяжёлые шторы, панорамный вид на Неву. Но что-то изменилось. Я не сразу поняла что. А потом увидела: шторы были раздвинуты. Солнце — редкое, зимнее, холодное — заливало комнату, и свет падал на стол, на ковёр, на лицо Глеба.

И на столе не было стикеров.

Вместо них — ваза с белыми пионами. Мои любимые. Те самые, которые я когда-то купила себе сама на день рождения, потому что никто другой не купил. Он запомнил.

— Здравствуй, — сказал Глеб и развернулся от окна.

Я замерла.

Сегодня он был в сером свитере — мягком, домашнем, без пиджака, без галстука. Волосы чуть влажные после душа, и ни следа той привычной брони, за которой он прятался годами. Я впервые видела его таким. Уязвимым. Почти беззащитным.

— Я рад, что ты пришла.

Голос его звучал иначе. Ниже, тише, без привычных командных ноток. Это не был голос босса, от которого подчинённые прятались по углам. Это был голос человека, который боится спугнуть.

Я села в кресло напротив. Не то, в котором сидела шесть лет, записывая его указания. В кресло для переговоров — лицом к лицу.

— У меня есть условия, — сказала я без предисловий. Голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Если ты хочешь, чтобы я осталась в твоей жизни, ты примешь их. Все.

Он кивнул. Сразу. Без паузы.

— Я согласен.

— Ты ещё не слышал.

— Неважно, — он опустился в своё кресло и положил руки на стол — открытыми ладонями вверх. Жест, который я видела только в кабинетах переговорщиков. Жест капитуляции. — Я согласен на любые условия, Эмма. Назови.