Страница 30 из 55
Я не знал, прочитает ли она. Не знал, придёт ли. Но сейчас, когда письмо уехало, когда слово стало делом, я понял: даже если она не ответит, я уже победил. Потому что я сказал. Я перестал молчать.
И это было началом.
Эмма
Конверт принесли вечером. Я только вернулась с работы — мокрый снег, пробки, усталость. Арсений предлагал остаться у него в Репино, я отказалась. Сказала — надо побыть одной. Он кивнул и не стал уговаривать. Он никогда не уговаривал.
Я снимала пальто в прихожей, когда в дверь позвонил курьер. Конверт был тяжёлый, плотный. Я перевернула его — и замерла. Почерк Глеба. Я узнала бы его из тысячи: резкий, с наклоном влево, строчки прыгают вверх к концу листа. Я знала этот почерк по сотням стикеров, которые он оставлял на моём столе: «Проверь договор», «Закажи обед», «Позвони юристам». Ни одного — с другим содержанием.
Я села на диван, не снимая пальто. Вскрыла конверт. Достала листы — их было много, страниц десять. И начала читать.
Через пять минут я плакала.
Я не плакала уже много лет. Не позволяла себе — сначала потому, что Глеб не терпел слёз, потом потому, что Арсений был слишком добр и мне не хотелось омрачать его доброту своей печалью. Сейчас я сидела на диване в съёмной квартире, в пальто, с которого капал растаявший снег, и читала его угловатые, прыгающие строки. И плакала.
Он купил кольцо год назад. Он знал про налоговую проверку и мою подпись — знал и молчал. Он помнил синий шарф, который я потеряла через год, и набережную, и мои слова про море. Он помнил всё — но говорил только сейчас, когда я уже замужем за другим.
Я дочитала до конца. Потом перечитала ещё раз. Потом сидела, прижимая листы к груди, и не знала, что чувствую. Облегчение? Горечь? Злость? Всё сразу.
Дверь открылась. Я не слышала звонка — Арсений, видимо, приехал сам и открыл своим ключом. Он вошёл в гостиную и остановился, увидев меня — заплаканную, с пачкой исписанных листов в руках.
— Что случилось? — спросил он без паники, без ревности. Просто спросил.
— Письмо. От него.
Арсений помолчал. Снял пальто, повесил на вешалку — он всегда вешал вещи аккуратно, не так, как Глеб, который бросал пиджак на спинку стула. Подошёл, сел рядом на корточки и заглянул мне в глаза.
— Что он пишет?
— Правду, — я протянула ему листы. — Читай. Я хочу, чтобы ты знал.
Он взял письмо — осторожно, как хрупкую вещь, — и прочитал. Не быстро, не по диагонали. Каждую страницу. Пока он читал, я смотрела в окно на мокрый снег и пыталась дышать ровно.
— Сильно, — сказал он наконец, возвращая листы. — Я не знал, что он способен на такое.
— Я тоже.
Арсений сел рядом на диван. Молчал.
— Ты ревнуешь? — спросила я.
— Нет, — он покачал головой. — Я не ревную, потому что ты не моя. У нас контракт, Эмма, а не брак. Ты не обещала мне любви, и я не обещал тебе вечности. Я обещал тебе защиту, статус и свободу. Свобода — это в том числе свобода передумать.
Я повернулась к нему.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — он взял мою руку и мягко сжал. — Чего хочешь ты?
Я молчала долго. В голове крутились обрывки — семь лет с Глебом, корпоративы, ночи в офисе, ключи с якорем, холодный взгляд в ресторане,«ты мой ассистент, а не невеста» . Но ещё — его редкие моменты тепла: как он обнимал меня во сне, как один раз приехал за мной на другой конец города, когда у меня сломалась машина, как сказал однажды ночью, в темноте, почти неслышно:«Я без тебя не смогу» . Я тогда сделала вид, что сплю. Может быть, зря.
— Я жила с ним семь лет, — сказала я медленно. — И я его ненавидела. За то, что он меня не замечал. За то, что использовал. За то, что не сделал предложение, когда я ждала. Но...
— Но? — Арсений смотрел на меня без осуждения.
— Он был не только плохим. Он был сложным. Он мог довести до слёз — и мог заплатить за операцию моей матери, не сказав мне об этом. Она до сих пор думает, что это страховка. Я узнала случайно, через его бухгалтера. Он мог накричать на меня утром — и оставить на столе коробку моих любимых конфет. Он никогда не объяснял. Но он помнил.
— Он помнил, какие конфеты ты любишь?
— Он помнил всё, — сказала я. — Просто не считал нужным показывать.
Арсений кивнул, будто соглашаясь с какой-то своей мыслью.
— Может быть, ему нужно дать шанс, — сказал он тихо. — Сказать тебе это в глаза. Не на бумаге. При встрече.
— Ты советуешь мне встретиться с ним?
— Я советую тебе сделать то, чего ты хочешь. Не то, чего хочу я. Не то, чего хочет он. А ты. Чего ты хочешь, Эмма?
Я закрыла глаза. Вдох — выдох. Где-то внутри, под слоями боли и обиды, ещё теплилась искра. Маленькая, почти погасшая. Но ещё живая.
— Я хочу увидеть его, — сказала я. — Хочу посмотреть ему в глаза и понять, правда ли всё, что он написал. Или это очередная манипуляция.
— Тогда иди, — сказал Арсений. — Встреться. И помни: какое бы решение ты ни приняла, я на твоей стороне.
Он обнял меня — легко, по-дружески, — и поцеловал в макушку. От него пахло не сандалом и кожей, как от Глеба, а чем-то свежим — цитрусом и снегом. И в этом запахе не было ни страсти, ни боли. Только покой.
Вечером я набрала номер. Тот самый, который заблокировала две недели назад и разблокировала сегодня.
— Глеб? Это я.
В трубке стало тихо. Потом его голос — хриплый, будто он не спал:
— Эмма.
— Я прочитала письмо. Я хочу встретиться.
Тишина. Дыхание — короткое, сбитое.
— Когда? Где?
— Завтра. Наша набережная. В шесть вечера.
— Я буду, — сказал он. И после паузы добавил: — Спасибо.
Я повесила трубку и долго стояла у окна, глядя, как снег засыпает крыши Петроградской стороны. Завтра всё изменится. Я не знала как. Но изменится.