Страница 21 из 55
И сейчас она шепчет его имя. Или не шепчет — я не знал, есть ли между ними постель. И от этого незнания меня выворачивало сильнее, чем от фотографий. Я мог бы позвонить Громову и спросить. Я мог бы приказать следить за окнами, за шторами, за тем, когда гаснет свет в спальне. Я не стал. Я боялся услышать ответ.
В кармане завибрировал телефон. Я достал его механически, взглянул на экран. Разблокировал. Сообщение двухнедельной давности, которое я перечитывал каждый вечер, как идиот, сидя в темноте с очередным стаканом.
«Я ухожу. Прости».
Я перечитывал его снова и снова, и каждый раз слова казались новыми — будто я впервые их видел. «Я ухожу. Прости». Не «мы расстаёмся», не «мне нужно время», не «давай поговорим». «Я ухожу. Прости». Она просила прощения. Она, которая не сделала ничего плохого. Она, которая семь лет тащила на себе мою жизнь, мои переговоры, мои капризы, моё равнодушие. И у неё хватило достоинства сказать «прости».
Я мог ответить. Мог написать хоть слово. Мог поехать за ней. Мог — но не сделал. Я сидел в темноте и смотрел на эти два слова, как загипнотизированный, и пальцы не нажимали на кнопки. Гордость? Страх? Привычка ничего не делать, пока она сама всё решит? Я не знаю. До сих пор не знаю. Но я не ответил.
Я бросил телефон на стол и налил пятый стакан. Залпом, не чувствуя вкуса. Только жжение, спускающееся в грудь, и пустота, которая разрасталась внутри, как раковая опухоль.
Я подошёл к окну. Дождь усилился, струи стекали по стеклу, размывая огни ночного города. Где-то там, в Репино, она спит в чужой постели, в чужой рубашке, и ей тепло. Я стоял и смотрел в темноту, и впервые за многие годы не знал, что делать дальше. Контракты, сделки, конкуренты — всё это потеряло смысл. Осталась только тишина и фотографии в ящике стола.
Я допил виски и поставил стакан на подоконник. Закрыл глаза. На секунду мне показалось, что я слышу её голос: «Глеб, ты опять засиделся. Поехали домой». Я открыл глаза. В кабинете было пусто. Только дождь и темнота. И пустой стакан.