Страница 59 из 154
– Да и у нас сильный шаман – редкость. Мишу мы за двести километров от Нарыма в стойбище возили.
Как ни хотелось мне разузнать хоть что-нибудь о Мишином прошлом, я был уверен, что и на этот раз мне ничего не расскажут, и даже спрашивать не стал ни про шамана, ни про все остальное. Однако ошибался. Арсений Федотович внезапно разоткровенничался.
– Мишина мать, Клавдия, младшая моя сестра, женщина творческая. Еще девчонкой сказала: «Буду артисткой» – и стала. А в школе в пьесах играла, в самодеятельности. Закончила учиться, собралась в Москву в театральный институт. А пока суть да дело, записалась в театральный кружок в центре культуры и отдыха «Камертон».
А как раз в это время московский театральный институт сам явился к нам в Сургут. Профессора учить приезжали, артисты знаменитые. Клава, само собой, записалась на курсы. Так что обучение проходило, можно сказать, на дому. Хвалили ее. А профессор один, не помню фамилию, говорил: «Эх, Клава, вам бы другой норов, были бы звездой. Таланта у вас пропасть». Она мне сама пересказывала, возмущалась: «Почему он так говорит? Чем ему мой характер не по нраву?» Я, конечно, в искусстве ни в зуб ногой, всю дорогу на буровых, но что имел в виду профессор, очень даже хорошо понимал. Клава сдерживать себя не умела. Не хотела. И думаю, сама это понимала, потому в Москву не уехала.
В Сургуте ее терпели, а там не стали бы. Тем более что к тому времени в Сургуте открылся настоящий театр и сделалась Клава настоящей артисткой, как мечтала. Одна только беда. Хотя смотря с какой стороны посмотреть, может, даже и не беда. Связалась Клава с одним фруктом. Был у них в театре такой Коробов Андрей, артист. Хвалили его талант, называли гением, а как оно было на самом деле, не знаю. Сами понимаете, всю дорогу на буровых, судить не могу, но я его на дух не переносил. Но Клаве, естественно, ни слова. А потом он вдруг пропал. Исчез, как его не было. Что случилось, неизвестно. Уехал он, ни с кем не попрощавшись, убили его или что-то такое случилось, что и придумать невозможно. А полиция долго разбиралась, но так ничего и не выяснила. Что с Клавой было, рассказывать не стану. Можете представить. Тут-то выяснилось, что ждет она от него ребенка. Хоть одно что-то хорошее от него осталось. Я даже, грешным делом, думаю иногда, может, он затем только и был нужен, чтобы Миша появился.
– Думаете, Миша в него пошел талантом? – спросил я.
Арсений Федотович потер щеку.
– Не мне о том судить. Клава ведь тоже не бездарь была. Может, сложились их таланты. У Миши способности очень рано проявились. Не скажу, в каком возрасте, я его от случая к случаю наблюдал. Знаю, однако, что он уже в детском саду постоянно что-то изображал…
– Поразительно, – вырвалось у меня невольно. – И что же он изображал?
– Бог его знает, – потер щеку Арсений Федотович.
Как я заметил, он таким образом стимулировал мыслительные процессы.
– Подражал, наверное, кому-нибудь из детишек или воспитательнице. Так думаю. Ну и в школе тоже. Его даже в драмкружок, куда только старшеклассников принимали, невзирая на малый возраст и рост, взяли. Это-то, думаю, ему дурную службу сослужило. С самого начала привыкли к тому, что он маленький, и не обращали внимания, что время идет, а он почти не растет. И стал ниже всех не только в драмкружке, но и в классе. Не пойму, как так получилось. Ладно, учителя – им медицину знать не обязательно, но медсестра школьная, она-то как допустила? А в общем, и это объяснимо. Ее в техникуме распознавать редкие болезни не учили.
– Но мать-то, мать! – воскликнул я.
Виктор Кузьмич вздохнул.
– В ней вся загвоздка. Она не хотела, чтобы он рос.
– Быть того не может, – воскликнул я.
– Очень даже может, – возразил Арсений Федотович. – Она мне призналась. Я ей не раз говорил: «Клава, своди Мишу к врачам. Пусть проверят, почему плохо растет». Она отнекивалась. Мол, ест плохо, климат у нас на северах для детей неподходящий. А мальчики вообще медленнее девочек растут. А становятся постарше, быстро вытягиваются. И все в этом роде. Прошу: «А все же сходи в поликлинику, посоветуйся». Она: «Не лезь не в свое дело».
Мне бы самому порасспрашивать докторов. Да не собрался. Одно, другое, а я, как уже вам говорил, всю дорогу на буровых. В городе бывал наездами. И еще, признаюсь, попивал я в то время. Короче говоря, упустили парня. Одно оправдание. Откуда у буровика возьмутся медицинские знания? Это потом уже, когда поздно было, узнал, что, если застать болезнь вовремя, можно рост подкорректировать. Ладно, время идет, а он, гляжу, никак не вытягивается. Я на нее насел. И тут она мне напрямую выложила: «Одного потеряла, другого терять не хочу. Вырастет, уйдет. А мне надо, чтоб со мной навсегда остался». Я как стоял, так и сел. «Клава, – прошу, – не ломай сыну жизнь». Она вскипела: «Твой, что ли, сын? Не суйся куда не просят, не вмешивайся».
Слово за слово – разругались мы с ней и общаться перестали. Мишу я навещал так, чтобы Клава не знала. Когда в Сургут приезжал, встречал его после школы. Так как-то все шло. А в основном переписывались мы с ним. Я ему ноутбук купил, наилучший. Деньги у меня были, на буровой неплохо получал. Матери он соврал, что приз получил на конкурсе. Она, конечно, догадалась, откуда у ребенка такая дорогая вещь. Но сделала вид, что поверила. Самой ей такую штуку вовек было не купить…
Я ушел из маленькой квартирки на Солончаковской улице с тяжелым сердцем. Не спал всю ночь и корил себя за неосторожность и безответственность. С какими бы прекрасными намерениями я ни привел Мишу в Академический театр, но разбил алмаз, который подарила ему судьба. Обязан был осознать, что, сводя вместе на одной сцене больших актеров и маленького человечка в роли главного трагического героя, можно добиться только комического эффекта, но никак не драматического.
Пусть маленький человечек – гений. У Homo sapiens, как у всех прочих животных, большой размер – признак превосходства, а малый – ничтожества. И этого не изменит никакая разумность, когда различие между большим и малым столь велико. Это означает, что у Михаила Кузнецова нет ни малейшего шанса стать драматическим актером. Лучшее, на что он может надеяться, – цирк, балаган, музыкальное шоу. Его положение безнадежно.