Страница 36 из 154
Старику Калачеву из-за его небольшого, мягко говоря, роста – семьдесят пять сантиметров – достался совсем уж неприличный для его лет наряд – короткие штанишки мерзкого фиолетового цвета, рубашечка с зайчиками и красные сандалики. Развернув свой пакет, он грозно вопросил:
– Что это за срам?!
– Они только по сезонам продают, – робко пролепетала Марина. – Лето… Другой одежды нет.
– А почему не купили ползунков? – спросил Эврипид. – Белые ползунки – это те же лосины…
В это время в трапезную вошла Лорелея, огляделась и заявила:
– Убивайте, но останусь в чем есть. Я такую гадость не надену!
– Дорогая, ты посмотри сначала, – посоветовала Матушка. – Может, и понравится.
– Гадость, – ответствовала Лорелея.
– Ей хочется еще немного в Дездемонах походить, – сказал Петруша. – Смотри, Лорка, кто-нибудь задушит.
– Дурак! – закричала Лорелея. – Я ноги побрить не успела. Вам, мужикам, хорошо: модная небритость. А на небритые женские ноги моду еще никто не вводил.
– А ты возьми да введи…
– Отвяжись от нее, – хмуро проговорил Карл.
И Петруша прикусил язык. Встревать в свару с экзотом он не осмелился. Да и весь коллектив перешел от молчаливого неодобрения к дружеским убеждениям.
– Еще древние греки говорили: «Ничто так не красит женщину, как лохматость ног», – сообщил Костя Эврипид, знаток Античности.
– Врешь, – кратко отозвалась Лора, но снизошла к уговорам и взяла свой пакет.
Не знаю, кому первому пришла мысль устроить «презентацию», которую все сверчки поддержали с энтузиазмом. А про замковую обслугу и говорить нечего. Поглазеть на лилипутов в обновках собралось все население замка: Марта Рудольфовна с кухаркой, горничные Марина и Галя, водитель, дворник, таджик-садовник, охранники… Не было только Хратова. Разумеется.
Подиумом служила площадка на крыльце большого дома.
Открыл представление старик Калачев – выбежал на крыльцо, что называется, с притопом и прихлопом:
– Ну-ка, гляньте, каков у нас малютка Старичок. Красавчик!
Зрители зааплодировали. Василий Иванович тут же принял вид строгого достоинства и занял место в первом зрительском ряду. В дурацком одеянии он выглядел на удивление значительно, как какой-нибудь лорд во фраке и брюках с лампасами, будто не он только что фиглярствовал.
Я не сдержался и позже, вечером, укорил:
– Не ожидал от вас, Василий Иванович, что примете участие в балагане…
Он ответил:
– Я, Кирилл Максимович, тоже не одобряю. Артист обязан строго себя держать. Но сами видели, как наша молодежь приуныла. Минимала в детский костюмчик одеть – все равно что чернокожему футболисту банан показать. Ничего вроде особенного – фрукт и фрукт, но до смерти обидно. За такое в иных странах, если не ошибаюсь, под суд отдают. А нам, в России, на кого за штанишки подавать? И кто у нас такую жалобу примет? Вижу, скуксились наши ребята, приуныли, задумались. Вот я им и подал пример: не робейте, ребята. Пусть другие смущаются. Мало ли, что штанишки короткие, – ангелы вон Божии вообще без трусов летают…
Ошарашил он меня.
– А почему вы думаете, что без трусов? – спросил я растерянно.
– А на кой ангелам трусы? Это же нелепость получится. Да и в книгах нигде не сказано об исподнем…
Да, озадачил меня Старик вольнодумием. Удивил. Но своего он добился. Молодежь приободрил. Вслед за ним на подиум выскочил Петруша. Этот уж оторвался вовсю, изображая младенца, который учится ходить. Зрители хохотали в восторге. Я негодовал. С трудом себя сдерживал. Ненавижу, когда актер бессмысленно кривляется. Артист должен хранить творческий огонь в себе и возжигать его только на сцене. В этом он подобен священнику, который не станет служить обедню в супермаркете или на автозаправке. Артистический жест должен быть наполнен высоким смыслом. А тут балаган. Цирк. Вот где сверчкам самое место – в цирке. Мой Миша никогда не унизился бы до фиглярства перед халдеями. Но что с этих-то взять?! Не артисты. Актеры! Сверчки.
Такие мысли посетили меня в тот миг. Злобные, недостойные. Я почти сразу опомнился, устыдился и мысленно оправдался перед собой: хулю сверчков лишь потому, что они не могут заменить мне Мишу.
К моему облегчению, никто из мужчин не стал фиглярствовать, подобно Петруше, – каждый ограничивался краткой шарадой, предлагая зрителям угадать, что изображается. Один только Ленский отказался лицедействовать. Угрюмый, насупленный, он вышел на площадку, глядя прямо перед собой, спустился по лестнице и застыл рядом со Стариком, как каменное изваяние дошкольника в пестреньких ситцевых трусиках.
А женщины – те вообще делали несколько танцевальных па и слетали вниз по лестнице как эльфы или крохотные феи. Матушка в неприлично короткой юбке спустилась с подобающей степенностью. Спорхнула вниз Ольга в синем сарафанчике в ромашках. Вслед за ней появилась Алия, стройная и гибкая, как язычок белого пламени, в белоснежной маечке с двумя вишенками, свисающими на черешках с веточки, оперенной зеленым листиком…
– Ух ты, какая вишенка сладкая!
Это Сом, протолкавшись средь зрителей, встал в переднем ряду.
– Съел бы я эту ягодку!
Карл, стоящий с ним рядом, злобно ощерился:
– Не дотянешься.
Сом усмехнулся:
– Это как посмотреть, – повернулся, растолкал окружающих. – Эй, Вишенка, пока! – И, поигрывая резиновой тонфой, зашагал к посту на воротах во всем своем агрессивном великолепии, с наручниками на поясе и рацией на плече. Приземистый Гулливер в черной униформе…
А на подиуме появилась меж тем злобная белокурая звезда, Лорелея, гвоздь программы. Я и сам ожидал ее появления не без любопытства – неужто и впрямь настолько волосата? Но она не спешила с выходом. Все наши дамы уже показали себя, так что коллектив знал, что ее черед, и с нетерпением ждал гормональной диковинки. Конечно, не бородатая женщина, но все же… Она, злыдня, выжидала, пока общество достаточно накалится. Зрители, разумеется, ни о чем не подозревали, но вторили сверчкам:
– Лора! Ло-ра! Ло-ра!
Явилась наконец.
– Ура-а-а-а-а!
Алые шортики, беленькая маечка, венок асфоделей на белокурых локонах. И абсолютно гладкие, как у целлулоидного пупсика, ноги. Если на них и росли какие-нибудь волоски, то отыскивать их пришлось бы с лупой.
– У-у-у-у-у, – завыла в разочаровании мужская половина труппы.
– Обманщица, – резюмировал Ленский. – Ты мечту мою разрушила. Я надеялся увидеть медведицу, а явилась всего лишь кривляка.