Страница 29 из 154
– Васька, ты не в цирке! – кричал молокосос Кузнечик Василию Ивановичу Калачеву, заслуженному артисту России, которому через несколько лет стукнет пятьдесят.
На сцене Калачев безропотно сносил любое оскорбление. Зато вне уроков он вел себя с исключительным достоинством. Спорили они постоянно. Дочь Берсенева в их диспутах не участвовала. Пока они спорили, она прилежно трудилась над заданием, которое дал ей Кузнечик, или, если час был поздний, выходила к поджидавшему ее «мерседесу» и уезжала. Сеня – тот слушал спорщиков с раскрытым ртом, не понимая, очевидно, ни слова.
Однажды Юрганов ненароком подслушал разговор Кузнечика и Калачева в пустом зале после репетиции. Это было их личное время и личное общение, куда нет доступа даже режиссеру. Они не обращали на него внимания, хотя обсуждали технический термин «минималы», который он тогда придумал и запустил в оборот, чтобы не произносить оскорбительного «лилипуты».
– Мне наплевать, – надменно говорил Кузнечик. – Пусть зовут лилипутами, минималами, уродами, как хотят… Ко мне это отношения не имеет.
Калачев возразил:
– А я слово «минималы» не приемлю. Оно нашей участи неверный смысл придает. Выставляет нас какими-то механизмами. А мы – невысокие. Нет, не потому, что ростом не вышли. Главное – мы духом над миром не возвышаемся, самостью не возносимся. Наша участь естественным путем подвигает нас к кротости…
– Не сочти за обиду, Василий Иванович, – едко вымолвил Кузнечик, – но я бы сказал: не подвигает, а вынуждает. Какой тут, к чертям, подвиг, если кротость вынужденная? Мы, Васенька, поневоле кроткие. Зубки не выросли.
– Хочешь сказать: маленький, мол, укусить не сумеет или побоится? А злоба – она в обильной плоти не нуждается. Ты вспомни, сколько Господь маленьких, но лютых тварей сотворил. Могли бы и невысокие злобу в себе копить, злостью упиваться, ведь зло можно и без большого тела творить. Мы с тобой не про зло говорим, а про насилие. Наверное, и для тех, кто к насилию склонен, малый рост не помеха, но я таких не знаю. Может, и есть они, не встречал…
Если бы Юрганов участвовал в их беседе, то, вероятно, подтвердил бы, что Калачев прав. Режиссеру тоже такие не встречались, хотя здравый смысл подсказывал: поскольку минималы устроены как и все люди, то ничто человеческое им не чуждо. Впрочем, он не ставил перед собой цели разыскивать порочных или злых минималов, склонных к насилию.
Калачев меж тем продолжал:
– Я, Миша, не о том говорю, чтоб злость подавлять и от злых поступков воздерживаться, а об истинном смирении говорю, о естественной кротости… Вот смотри, казалось бы, должны невысокие на судьбу возроптать и на Бога озлобиться.
– А то нет? – фыркнул Кузнечик. – Не озлобляются?
– Нет. Не озлобляются. А знаешь почему? Потому что невысокие – это избранные.
– Ах, надо же! И для какой такой цели?
– Господу известно, а нам знать не дано.
– Избранные, говоришь? – насмешливо спросил Кузнечик. – Это ведь, Вася, гордыня. Христианину не пристало так возноситься.
– Нет, Миша, не гордыня, а сознание ответственности. Избранность не преимущество, не награда, а тяжкий крест. Хочешь или не хочешь – неси.
«Вот как? – подумал Юрганов. – Избранность? Ради какой цели избраны? И может ли болезнь быть избранничеством? Ведь коли нанизм – избранничество, то выходит, что насморк из-за гриппа тоже накладывает на человека какую-то ответственность. Правда, кратковременную, вроде призвания на военную службу. Отслужил и свободен. А какова ответственность тех, кто, скажем, родился без рук? Что они должны дать или преподать городу и миру?»
Между тем шел поиск минималов, которые могли бы составить труппу нового театра. Говоря точнее, розыск одаренных людей, из которых можно воспитать актеров. Найти профессиональных артистов Юрганов, по понятным причинам, не рассчитывал.
Правда, поиском он не занимался. Берсенев нашел специалиста по паблик рилейшнз, который развил бурную деятельность по «привлечению внимания общественности к уникальному культурному проекту», как он сформулировал свою задачу.
– Мы не можем и не должны гоняться за каждым лилипутом, затаскивая его в наш театр, – философствовал он. – Пусть лилипуты гоняются за нами.
Как ни возмущался Юрганов, специалист применял оскорбительное словцо в хвост и гриву. Профессионалом он оказался классным. Запущенный им сложный механизм, состоящий из интернета, телевидения, бумажных и электронных изданий, телеграм-каналов и социальных сетей, рассылки тысяч бумажных приглашений, из интервью, дискуссий и круглых столов на самых немыслимых площадках, развил суммарную мощность, сравнимую с энергией тайфунов «Хайян» или «Камилла», и привлек-таки внимание.
Отклики шли потоками. В основном – пена и мусор. Предлагали себя в актеры люди обычного роста, сумасшедшие, жулики с непонятными целями, шутники, школьники, тролли, пранкеры… Кто-то стыдил Юрганова за неполиткорректность, кто-то обвинял его чуть ли не в педофилии… Просились в театр и просто люди небольшого роста. Откликнулось множество карликов. Одним словом, полная фантасмагория…
До Юрганова иногда доносились только отзвуки этого урагана. Одно послание специалист переслал ему лично. Письмо из Сызрани от учительницы младших классов, которая писала о талантливейшей девушке, родители которой запрещают ей играть на сцене и в буквальном смысле слова держат дома взаперти. А она мечтает только об одном – стать актрисой. Готова на все, но вырваться не в силах. Приезжайте, помогите!
Юрганов поспешил в Сызрань, бросив репетиции на несколько дней на Кузнечика. Учительница – красивая, но нервная старая девушка лет пятидесяти – рассказала:
– Это даже не средневековье, это… я не знаю, что это… Мало того, что сначала они сделали из Милы, простите… – она запнулась, – сделали из ребенка… не умею сказать по-другому… уродца… Когда родители заметили, что девочка перестала расти, то решили – это их Бог наказывает за грехи…
– Школа как упустила? – спросил Юрганов. – Вы-то должны были обратить внимание, что девочка не растет…