Ловушка для сверчков

Театр собирается

Наблюдатель

Прошлое

– Ты попросту рехнулся, – сказал Немрич, когда Юрганов примчался к нему с вестью о том, что отыскал гения. – Я уже говорил, когда ты в первый раз приходил советоваться: безнадежное дело. Собрать мало-мальски талантливую группу тебе не удастся. Знаешь, сколько в России лилипутов? Уверен, единицы…

– Триста тысяч.

– Предположим. Вычти стариков, младенцев, подростков, инвалидов и, наконец, абсолютно бездарных. Обрати внимание, я подчеркнул: абсолютно! Это не значит, что все оставшиеся талантливы. Много ли тех, кто тебе подойдут? Удастся найти хотя бы человек двадцать? Если ты, конечно, планируешь ставить серьезные постановки, а не детские утренники.

– Со времени той беседы кое-что изменилось, – сказал Юрганов. – У меня появился гений!

– Поздравляю. Это скорее беда, чем удача. Если он и вправду гений, то каждое его слово, каждое движение будет подчеркивать, уж прости, убогость труппы. Ты, конечно, надеешься: он, дескать, вытянет, приподнимет остальных… Но это так не работает. Он увязнет в серой массе, как в болоте… И ты это знаешь не хуже меня.

Конечно, знал. Ломал голову над проклятой несовместимостью, однако убеждал себя, что найдет решение. Потому буркнул:

– Посмотрим.

– Ну-ну, – усмехнулся Немрич. – Кто их будет учить, твоих маленьких артистов? Вспомни, как сам учился. И подумай, сколько лет придется их натаскивать, чтоб не стыдно было выпустить на сцену. Три года? Пять? Десять?

Он был во всем прав. Однако его правота не охладила Юрганова, а, напротив, подняла шквал энергии и злости. Он затем и пришел, чтобы Немрич его разозлил. Чтобы он произнес вслух доводы, которые подсовывала Юрганову рациональная часть его ума, и он мог освободиться от этих назойливых доводов окончательно. Немрич выполнил задание как нельзя лучше. Юрганова распирало от желания доказать, что тот не сознавал, не видел чего-то более важного, чем рациональные резоны.

Хотя… Был пунктик, который невозможно оспорить. Камень преткновения. Начинающего актера необходимо обучить ремеслу. Без этого никуда. Встречаются, конечно, уникумы, лицедеи от Бога, которых уже с первого-второго курса берут на большую сцену. Они наперечет. Подготовка всех прочих требует немалого времени. А его-то у Юрганова не было. Станет ли Берсенев давать деньги не только на театр для дочери, но и на школу, студию, курсы – назовите как хотите, – где два десятка лилипутов будут года три-четыре получать студенческую стипендию? Плюс общежитие. Плюс зарплата педагогам…

Решение лежало на поверхности и было простым, как дважды два: если на дороге препятствие, которое не обойти, не объехать, надо превратить его в преимущество – использовать камень преткновения как трамплин для полета. Тем более что его траектория уже известна: это «театр людей». Странно, что Немрич не подумал о такой возможности. «Люди с улицы» безо всякого театрального образования давно уже играют на профессиональной сцене, и это не просто дань моде, а направление развития, попытка переосмыслить суть театра, его роль в обществе и способы взаимодействия со зрителем. Возможно, для актеров-минималов это единственное направление, при котором они даже при самой отточенной технике игры не будут выглядеть диковинкой, курьезом, пародией на больших актеров («Смотри-ка, малюсенькие, а совсем как настоящие!»), а смогут принести на сцену нечто свое… Конечно, многое зависит от режиссера – сумеет ли он создать атмосферу, которая поможет маленьким актерам расковаться, раскрыться, внести в слова, сочиненные драматургом, свой экзистенциальный опыт, когда само существование, самые обычные для всех прочих людей действия, повседневность становятся ЧП, постоянной экстремальной ситуацией… Юрганов был убежден, что это ему под силу.

Он начал заниматься с Ольгой Берсеневой в первый же день после подписания договора. Позже к ней присоединились Василий Иванович и Сеня. С появлением маленького гения уроки пошли через пень-колоду. Гению было плевать на статус и авторитет, он то и дело вмешивался в занятия, поправлял режиссера, предлагал свои приемы и показывал, как надо выполнять упражнения, с таким блеском и совершенством, что у Юрганова не хватало сил его одернуть. В конце концов Юрганов наплевал на самолюбие и предложил ему самому проводить занятия. Мысленно Юрганов дал Михаилу никогда не произнесенное вслух прозвище – Кузнечик. Прозвание шло не от фамилии маленького гения, как можно было бы подумать, а родилось довольно сложным и прихотливым путем.

До появления Миши Кузнецова театр не имел названия. Собственно, он и существовал-то лишь в проекте. Но вот начались первые занятия и репетиции. Юрганов, глядя из зала на сцену и сравнивая Михаила с новичками, по какой-то прихоти воображения вспомнил сонет Джона Китса «Кузнечик и сверчок» и наполнил его образы своим собственным смыслом. У поэта речь идет о бессмертной поэзии земли, явленной повсюду – и в мелодии вольного певца Кузнечика, и в тихом стрекоте скромного комнатного насекомого – Сверчка. Юрганов же увидел в сонете нечто совсем иное. В выборе названия для будущего театра – «Кузнечик и сверчок» – скрывалось снисходительное, чтоб не сказать пренебрежительное, отношение режиссера к актерам, коим в лотерее судьбы достался билет невеликой стоимости. Мысленно он именовал их сверчками. И кто знает, не было ли это также бессознательной ссылкой на ужаснувший Юрганова клип на YouTube: чудовищный кузнечик в панцире, утыканном хитиновыми лезвиями, крючками и колючками, держал в пасти своего двоюродного братца – маленького сверчка – и медленно жевал его, хрумкая железными жвалами и размахивая усами. Двоюродный братец слабо шевелил ножками. Ролик довольно точно рисовал масштаб соотношения между талантом гения и средними способностями рядовых актеров, а кстати, подходил и для безжалостного обращения Миши Кузнецова с его учениками.

Педагогом он оказался превосходным. Одно занятие с ним стоило месяца в театральном институте. Он глубоко понимал суть актерского ремесла, на ходу изобретал оригинальные педагогические приемы и был при этом чрезвычайно требовательным, даже деспотичным.

Занимались они в студии, когда сцена была свободна. Юрганов любил наблюдать за их общением на подмостках. Василий Иванович, терпеливый, спокойный, уравновешенный, полностью подчинялся своему требовательному учителю, непредсказуемому, как дзенский наставник. До палок, впрочем, дело не доходило. Грубостей хватало.