Ловушка для сверчков

Побег

«Газуй, Катя, газуй!»

Эврипид

Спрашиваю Карла:

– Зачем ты с ним треплешься? Он нас ни за что не отпустит, а задержать не сможет.

Он подмигивает и отделывается бессмысленным словцом:

– Коммуникация.

Я догадываюсь, что ему нравится вынуждать Упыря заговаривать первым, грубо затем его обрывая: мол, я выше тебя. Впрочем, похоже, им обоим нравится эта не приносящая никакой пользы игра в кошки-мышки, в которой каждый из них ощущает себя кошкой. В смысле котом.

Екатерину их треп выводит из себя. Она сидит, вцепившись в рулевое колесо, тяжело дыша, прямая, напряженная. После очередной неудачной попытки стронуть Бэтр с места выкрикивает:

– Не смей с ним разговаривать! Ты мне мешаешь.

– Катя, пусть они говорят! – кричит сзади из десантного отсека Лора. – Тот, другой, заболтается, потеряет бдительность, и ты его собьешь.

– О женщины, кровожадные существа! Кто назвал вас нежными созданиями? – патетически восклицает Володя Ленский.

Эти двое пикируются даже в самый критический момент. Не стану их упрекать, они всего лишь пассажиры, от которых ни в малой мере не зависит успех нашего предприятия.

– А ты, Ленский, женщин не тронь! – бросается в бой наша неистовая феминистка Татьяна. – Машину-то кто ведет? Баба. Вы, мужики, только и способны погонять да покрикивать, а сами…

Кого она играет на этот раз? Марфу Игнатьевну из «Грозы»? Марту из «Кто боится Вирджинии Вулф?»?

Грохот ожившего двигателя не дает ей закончить монолог – это Екатерина собралась с силами и начинает новую попытку, а перекричать мощный мотор не под силу даже Кабанихе.

И вдруг, вместо того чтобы привычно дернуться и замереть, Бэтр неожиданно плавно трогается с места и скользит вперед. Я приникаю к окошку, то бишь смотровому люку, но не успеваю увидеть, раздавили мы Упыря или он убрался с нашего пути. Я вообще мало что вижу. Мне кажется, что за толстым стеклом на меня в сумеречном желтоватом свете надвигается странный иномир, погруженный в толщу мутной воды. Бэтр словно плывет в туннеле, стенки которого скрываются в темноте, из которой смутно проступают военные механизмы из коллекции покойного генерала, обратившиеся в кораллы и подводные утесы. Представляю, как трудно приходится Кате.

Крутой поворот, и впереди в полусотне метров неожиданно четко рисуются освещенные фарами фигурные кованые решетки ворот Бурлыжника.

– Идем на прорыв! – вопит Карл у меня над ухом, перекрывая рев мотора. – Газуй, Катя, газуй!

Екатерина вряд ли слышит его, однако я чувствую, как рванул навстречу препятствию бронетранспортер.

– Йеха! – залихватски визжит Карл на ковбойский манер.

Снаружи доносится глухой удар, скрежет металла – Бэтр разрывает ворота, как жук паутину, и вырывается на простор.

– Свобода! – неистово вопит Карл.

От возбуждения он прыгает на месте, едва не спихивая меня с сиденья.

– Эврипид, Эврипид, ты понял?! Мы на свободе!

Он плюхается рядом со мной, вновь вскакивает и гаркает:

– Варя!

Ему приходится кричать несколько раз, прежде чем она слышит его и протискивается к нам.

– Чего?

– Открой Катин люк.

К моему удивлению, строптивая Варвара безропотно и даже охотно повинуется. Нет, люди не так безнадежны, как мне иногда думается…

В распахнутый люк врывается поток свежего воздуха, а вместе с ним – запах свободы. Затертая фраза? Возможно. Но если кто-нибудь хочет ощутить истинный ее смысл, пусть помается в душной атмосфере закрытого железного ящика, отдающей запахом солярки, а затем откинет крышку… Мне невольно вспоминаются строки:

А в наши дни и воздух пахнет смертью:

Открыть окно – что жилы отворить.

К чему это? Почему вдруг всплывает в памяти напоминание о смерти, когда мы наконец освободились и теперь наши жизни зависят исключительно от нас самих? Что за неуместный настрой? Радоваться надо, а не припоминать трагические стихи…

Карл, вероятно, что-то замечает. Хлопает меня по плечу:

– Эй, Эврипид! Отчего нос повесил?

Я не отвечаю. На меня вдруг обрушивается приступ грусти. Я вспоминаю, что мы убегаем не только от злодеев и крыс, но и от наших товарищей, которых, возможно, никогда больше не увидим. Мы бросаем дикого звереныша, Эрика, малолетнего сына покойного генерала. Должны были, но не сумели повлиять на него, используя странную ситуацию – взрослые люди, с виду почти неотличимые от детей, могли бы воспитывать мальчишку подобно тому, как безотчетно воздействует на ребенка всякий детский коллектив. Конечно, мы были не в силах перевоспитать его, но были обязаны хотя бы попытаться… А мы удрали.

Могли ли поступить по-иному? Карл прав. Наши женщины, во всяком случае Ольга, Лора и Маша, были в опасности. Мы не могли их защитить, и побег был единственным доступным нам видом защиты. Я не могу решить, позорно ли наше бегство, которое вряд ли кто-нибудь сумеет выдать за достойное отступление. Отступление предполагает продолжение битвы в будущем. Сохранение себя для победы в будущем. Мы отступаем в никуда.

Старик Калачев обвинил бы меня в гордыне: не пристало, дескать, малым возноситься столь высоко, что задумывать победу над большими, да еще над сильными мира сего. И как бы мне ни хотелось, рассудок не разрешал выдать бегство за победу. Но где и когда малые сии побеждали сильных мира сего?

Что-то мешает мне смириться с этой мыслью, признать ее справедливость. Мы, маленькие, не борцы. И я не борец. До того как я попал в Бурлыжник, мне не приходилось бороться с кем-либо или чем-либо, кроме ограничений, наложенных на меня болезнью, и я был убежден, что победил их. Не сознавал, что последствия болезни создают вокруг меня что-то вроде защитного кокона, дающего чувство безопасности и даже комфорта. С малого взятки гладки. Опыт рабства – а как назвать иначе наше заточение в генеральской усадьбе? – показал всю ненадежность этой оболочки, которую способно легко разрушить любое случайное событие. Странно прозвучит, но я даже отчасти рад тому, что получил в Бурлыжнике опыт, который разбудил меня и вытащил из кокона…

Мои мысли прерывает испуганный возглас Кати:

– Кто-то едет навстречу!

Она заметила дальние огоньки раньше нас с Карлом, потому что голова ее возвышалась над краем распахнутого люка и ничто не препятствовало взгляду. Наш люк тоже открыт, однако его крышка откидывается вперед, создавая бронированный щит для командира, стоящего ногами на сиденье. При нашем с Карлом росте мы, встав на сиденье, уперлись бы взглядом в нижний край щита.