Ловушка для сверчков

Раскол

Наблюдатель

Ни слова об Алие. Не потому, что ее забыли. Каждый носит ее в себе. Засыпает с мыслью о ней. Просыпается, думая: Алия. Матушка и Маша потихоньку, чтобы не слышали соседки по комнате, плачут. Карл полночи ворочается на матрасе, разрабатывая и отбрасывая планы побега и мести. Эврипида терзают мысли о бренности человеческого существования. Он тщетно пытается настроиться на правильное отношение к смерти. Константин помнит наизусть:

«У Чжуан-цзы умерла жена, и Творящий Благо пришел ее оплакивать. Чжуан-цзы же сидел на корточках и пел, ударяя в такт по глиняному тазу.

Творящий Благо сказал:

– Мало того что вы не оплакиваете умершую, которая прожила с вами до старости и вырастила детей. Hе слишком ли много себе позволяете, предаваясь пению, отбивая такт о таз?

– Это не так, – ответил Чжуан-цзы. – Могла ли меня не опечалить ее кончина? Hо затем я задумался о том, что было вначале, когда она еще не родилась, не только не родилась, но еще не обладала телом, не только телом, но даже и эфиром. Слитая с неразличимым, неуловимым, стала развиваться – и обрела эфир, эфир развился – и обрела тело, тело развилось – и обрела жизнь. Ныне же прошла через новое развитие – смерть.

Все это сменяло друг друга, как времена года: весна и осень, лето и зима. И я понял, что плакать и причитать, когда она покоится в огромном доме, – значит не понимать жизни.

Поэтому и перестал».

Даосская мудрость не утешает – Чжуан-цзы говорит о естественной смерти, а не о насильственной, с которой невозможно примириться.

Безутешный Владимир Ленский, который еще вчера не мог забыть Марину, внезапно обнаруживает, что тоскует по скромной тихой девушке, окруженной ореолом загадочной смерти. В готических мечтах он воображает ее чуть ли не мертвой своей невестой.

О ней не говорят. Панихидой служит молчание.

Неизвестно, что думают об исчезновении Алии на кухне. При сверчках разговоров не заводят. Масяня не меняет обращения с маленькими актерами, будто ничего не случилось. Гнобит их по-прежнему. Эврипид долго ломал голову над причиной ее неприязни к «пигмалионам», пока не получил разгадку по длинной цепочке: кто-то из кухонной обслуги обмолвился Матушке (неизвестно, по какому поводу) о том, что Масяня не может иметь детей, Матушка пересказала этот слух Старику, Старик поделился с Карлом, а Карл передал Эврипиду, и у того выстроилось стройное объяснение. Масяня очень страдает от своего бесплодия, а брать уже готового ребенка не хочет. Сверчки кажутся ей пародией на детей, призраками ее нерожденных и невыросших малышей и постоянно напоминают о бесплодии. Их артистичность представляется ей детской игривостью. И если маленькие актеры – пародия на детей, то Масяня – пародия на суровую мать, изобретающую безумные строгости.

Последнее ее изобретение – дисциплинарное питание. Она требует, чтобы сверчки являлись в трапезную одновременно и одновременно брались за ложки. Если кто-то опаздывает, то все общество обязано его ждать, не прикасаясь к еде. Требование кажется не особенно обременительным и было бы таким, если б не разгильдяи и бунтари. Одни фатально неспособны прийти вовремя, другие бунтуют, намеренно задерживаясь. Бунтари наказывают не Масяню, а своих послушных товарищей, но им на это плевать – а не будьте овцами…

Лора из непокорных. Она еще ни разу не появлялась ровно в восемь ноль-ноль, как требует Масяня. Наверное, в любом другом обществе ей здорово бы вломили, но часть сверчков – мужчины, разумеется, – готовы простить ей любой грех, а другие опасаются Карла, который к ней неровно дышит. Робкие женщины боятся ее острого языка, решительные ей сочувствуют и сами нередко опаздывают.

В это утро Лора ставит рекорд.

– Двадцать минут, – говорит Масяня. – Я вот о чем думаю: если кто не понимает, учить надо. У нас в колхозе в советское время как было? Собирается утром бригада в поле, стоим у сельсовета с вилами, косами, топорами, лопатами, ждем. Все здесь. Одного Ваньки Косого нет. Проспал или еще чего. А мы ждем. Потом бригадир мне говорит: «Маша, сбегай поторопи». Я шустрая была, сбегала, привела. Бригадир говорит: «Не дело это – заставлять общество ждать. Надо посечь». Принесли из сельсовета, из ленинской комнаты, розги. Там всегда в кадке вымачивались. Сняли с Ваньки портки и тут же на крыльце и посекли.

«Могла бы помолчать, мерзавка, сказительница народная, – думает Эврипид. – Хотя бы из элементарного такта».

– Так-то у нас в советское время воспитательная работа была поставлена, – завершает Масяня. – Теперь, конечно, не то, но посечь все равно надо. Ты, Сенюшка, куда смотришь? Сбегал бы к Гафуру за розгами.

Народ молчит.

– Семен Семенович, ты здесь старший, – говорит Масяня. – Принимай решение. Ждать будем или как?

Сеня смотрит на нее, пытаясь угадать верный ответ.

– Ждать… – произносит он нерешительно.

Попробовал бы он предложить розги…

– Сёма, кретин! Совсем сдурел! – кричит Петруша. – Сдохнем с голоду.

– А что же делать?

– Хавать, – говорит Карл. – Молча.

Хватает ложку и делает вид, что зачерпывает что-то из тарелки. Подносит ко рту, энергично жует. Занятие, привычное по учебным этюдам. Закончив есть, кладет ложку, громко рыгает и спрыгивает с лавки.

– Благодарствуйте! Нажрался от пуза.

Вслед за ним берут ложки Ольга, Татьяна, Эврипид, Данила – одним словом, партизаны. Это акт сопротивления и поддержка Лоры. Они гонят от себя мысль, что и она пропала. Коллабы, как партизаны называют коллаборационистов, остаются сидеть, не зная, как поступить.

– Эх, дети, дети, – вздыхает Масяня. – Назло тете Марусе решили себя голодом уморить. Думаете, плакать стану? Нет, детки, на слезы не надейтесь. А вот цветочки на могилу принесу и за души ваши заблудшие помолюсь.

– Тетя Маруся, – пищит Петруша, – вам бы в самодеятельность.

Партизаны выходят через кухню на задний двор.

– А вы что же, деточки? – спрашивает Масяня коллабов.

– А мы подождем.

– Варька, – кричит Масяня, – неси кашу! И маслице, и яички, и медок. Детки завтракать будут.

Выйдя из трапезной, партизаны направляются к гроту.

– Что делать будем?

– Лору искать, – мрачно говорит Карл.

– Не сходи с ума, – говорит Ольга. – Где ты будешь ее искать? Опять пойдем по лесу цепью или будем обшаривать все комнаты в Бурлыжнике? Ты же ее знаешь, придет как ни в чем не бывало.

– Ты что, ясновидящая? – взрывается вдруг Карл. – А я чувствую.

– Что ты чувствуешь?