Страница 11 из 154
– Не понимаю, как Шекспир мог такое написать. Язык не поворачивается произнести… Нелепо, нелогично… Я отказываюсь.
Именно на такую реакцию рассчитывал Юрганов. Тюфяков был самолюбивее любого из персонажей Шекспира. Оставалось лишь чуточку подтолкнуть его поближе к мине.
– Олег Павлович, на чьей вы стороне – автора или переводчика?
– На глупые подначки не отвечаю, – гордо заявил мэтр.
– Надеюсь, – сказал Юрганов кротко, – к будущей репетиции вы выучите эти несколько строк. Совсем несложно. Все остальное без изменений.
На следующую репетицию мэтр опоздал.
– Олег Павлович, вы как раз вовремя! – воскликнул Юрганов, когда тот появился в репетиционном зале. – Я решил прогнать первый акт от начала до конца. Так что поднимайтесь на сцену и начнем.
Мэтр поднялся, Родриго произнес свою первую реплику, Тюфяков молчал. Мина взорвалась. Раздраженное самолюбие в сочетании с возрастным ослаблением памяти – гремучая смесь.
– Не беда! – воскликнул коварный Юрганов. – Не можете вспомнить новый вариант, бог с ним. Оставим пока прежний, перевод Лозинского…
Яго молчал.
– Олег Павлович… – осторожно позвал Юрганов.
Яго покраснел от напряжения, но не произнес ни слова. Контуженный первой неудачей, он впал в подобие ступора.
– «Да слушайте же толком…» – громким шепотом подсказала рыжая молодка.
Яго огрызнулся, как пес, у которого отнимают кость:
– Гр-х-х-м! Я сам.
Однако продолжал молчать.
– Продолжаем, – скомандовал Юрганов. – Пока пропускаем этот момент. Родриго, переходите к следующей реплике.
– «Ты говорил, его ты ненавидишь», – продекламировал Родриго.
Яго молчал.
– Олег Павлович…
– Сейчас… сейчас вспомню… Ну что же это такое! Ведь знаю же, помню… вертится, на язык нейдет…
– Перерыв, – объявил Юрганов.
Мэтр был у него в руках. Оставалось лишь заякорить состояние ступора или, на худой конец, слегка наклонив голову вправо, попросить мэтра: «Не могу вспомнить, подскажите, пожалуйста». И потом было бы достаточно повторить фразу и жест, чтобы вогнать старика в оцепенение. Однако неожиданно для себя он испытал жалость к развенчанному кумиру. Нет, не жалость, пожалуй, но сочувствие. Юрганов хорошо представлял, как страшно сейчас Тюфякову. Его огромный некогда мир вдруг скукожился до размеров блиндажа, который приходится оборонять из последних сил, хуже того – обернулся землянкой, стены которой медленно сдвигаются, ползут одна навстречу другой, постепенно превращая укрытие в могилу. Помочь ему невозможно, добивать – жестоко и бессмысленно. Юрганов начал исподволь помогать. Старался создавать на сцене безопасные ситуации, где Тюфякова не клинило бы.
Да и у протестантов с падением кумира поостыл протестный пыл, студийцы увлеклись необычной задачей и даже стали гордиться, что участвуют в оригинальной современной постановке.
– В двадцать первом веке живем…
Юрганов все-таки их расшевелил и двинулся дальше. Он задумал использовать старость и (надо честно признать) бесталанность большинства актеров в качестве стилистического решения. Старичкам и старушкам не надо притворяться молодыми людьми, полными сил и энергии. Пусть остаются такими, какие есть. Медленные неуверенные движения, сбивчивая запинающаяся речь, кратковременные провалы памяти. Все это необходимо преувеличить, довести до гротеска в первых сценах, но затем, по мере развития действия, актеры будут как бы оживать, наполняться энергией и достигнут максимально посильного для них накала в финальных сценах. Студийцам такое решение понравилось. Теперь они с энтузиазмом исполняли любое указание Юрганова.
В один прекрасный день в разгар репетиции в зал вошел человек. Он приблизился к сцене и, нимало не заботясь о том, что перебивает актеров, громко произнес:
– Господин Юрганов, хочу с вами поговорить.
Режиссер, стоявший к нему спиной, обернулся. Дорогая одежда, худое морщинистое лицо, аура властности. Сразу видно, денежный мешок. Богатенький Буратино. Буржуй. Юрганов таких не выносил.
– Я занят, – отрезал он. – Зайдите после репетиции. А сейчас будьте любезны, покиньте зал – вы мешаете работе.
– Разговор касается вас лично, – сказал буржуй. – Предложение, от которого вы не сможете отказаться.
– Уже отказался.
Старушки и старички на сцене застыли, насторожив ушки.
– Вообще-то, зная вас, я не ожидал другого ответа, – спокойно произнес буржуй. – А вам не любопытно узнать, от какого предложения отказались?
– Нет.
– Боитесь, что будете жалеть всю оставшуюся жизнь? Или боитесь согласиться помимо своей воли?
– Послушайте, – сердито сказал Юрганов, – желаете поговорить, дождитесь перерыва.
Буржуй усмехнулся.
– Первый шажок сделан. Перерыв, пожалуй, лучше окончания.
Он уселся перед самой сценой, достал из портфеля ноутбук и перестал обращать внимание на происходящее вокруг. Когда Юрганов объявил перерыв и спустился в зал, пришлось даже тронуть его за плечо. Тот очнулся и предложил:
– Отойдем в конец зала.
Они сели в последнем ряду.
– Берсенев Павел Николаевич, – отрекомендовался буржуй.
Юрганов кивнул.
– Вам нет нужды представляться, – сказал Берсенев, не дожидавшись взаимной любезности. – Прочитал о вас все, что удалось накопать. Референт подготовил информацию.
Юрганов ждал продолжения.
– Мне отрекомендовали вас, Кирилл Максимович, как режиссера, готового на любые самые рискованные эксперименты, – продолжал Берсенев.
«Насчет рискованных экспериментов – это в самую точку. Это ко мне, – подумал Юрганов. – Интересно, кто ему про меня наплел? Он наверняка до меня к кому-то еще подкатывал. Так и слышу, как ему советуют: “Это не ко мне, к Кирюше Юрганову обратитесь. Этот на что угодно подпишется”».
– О да, – сказал он вслух, – риск – это по моей части. Что требуется? Поставить «Вишневый сад» на дне океана, чтобы актеры играли вместе с реальными акулой и медузами? А что?! Акула – в роли Лопахина. Гаева и Раневскую отлично сыграют медузы… Или, скажем, залудить «Гамлета», где все действующие лица в ходе действия прыгают через реальные огненные кольца. А вот еще можно: «Кукольный дом» в свободном падении, актеры без парашютов…
Берсенев перебил его:
– О нет, нет, нет… Мое предложение абсолютно безопасно. Видите ли, у меня есть дочь…
– И вы хотите пристроить ее в студию для престарелых? – не удержался Юрганов.