Страница 158 из 179
– Я куплю тебе минералки, – улыбнулся я, понимая, к чему он клонит.
– А я всё же требую компенсации, за моральный ущерб! – воскликнул Сверчанский, и в это время Живчик бросился в сторону бродячего кота. Кое‑как удержал его на поводке. Кот зашипел, шарахнулся от терьера, исчезая в густой тени проулка.
– Пару капель выдержанной росы, – оживился сверчок. – Ну, или хотя бы забродившего кефиру! Иначе, клянусь фасетками, мой телепатический дар иссякнет к утру. И вы останетесь без помощника!
На горизонте замигала неоновая вывеска круглосуточного магазинчика. Не меняя непроницаемого выражения лица, я свернул к нему. Зашёл внутрь, поздоровавшись с дремавшей за прилавком продавщицей. Обогнул прилавок со слабоалкогольными напитками, и достал из холодильника бутылку лечебно‑столовой минералки.
Уже на улице, скрутив крышку, я аккуратно плеснул немного шипящей жидкости в пластиковую пробку, поднес её к карману.
– Гусар, ваша награда, – обратился я к сверчку.
Фасеточные глаза барона подозрительно уставились на пробку, в которой булькали пузырьки.
– Что это, командир? – в голосе Сверчанского прозвучала неподдельная тревога. – Опять эта ваша вода? Шипит, как змея подколодная! Где благородный хмель? Где градус, способный уврачевать израненную душу?
– Гидрокарбонатно‑натриевая вода, барон, – спокойно объяснил я. – В нашей гильдии строгий режим. Алкоголь притупляет реакцию и разрушает синаптические связи. Хотите оставаться в штате? Тогда извольте восстанавливать электролитный баланс, как положено атлетам.
Сверчок возмущённо застрекотал.
– Сухой закон, – трагично констатировал Сверчанский, с неохотой опустился к поверхности минералки жвалами. – Это гибель. Загоняют свободный гусарский дух в рамки режима.
Однако его тираду быстро прервало недвусмысленное шипение. Искорка, до этого мирно дремавшая в переноске, высунула острую мордочку. Категорично уставилась на сверчка, и пустила струю дыма.
Барон поперхнулся минералкой, сдавленно буркнул что‑то о невоспитанных пресмыкающихся, не понимающих всей тяжести офицерской доли, и спрятался в кармане.
Добрался я до съёмной квартиры. Ключ привычно провернулся в замке, пару раз щёлкнул механизм. Уже собираясь войти внутрь, я заметил белый клочок бумаги. Он торчал между косяком и старой дерматиновой обивкой. Я взял записку, развернул её под тусклым светом подъездной лампы.
«Верни сабаку, урод. Или завтра идём в полицию зоявлять о краже!» – кое‑как прочёл я корявый почерк.
Сабаку. Зоявлять. Ну и грамотеи. Послание от соседей‑живодеров меня ничуть не напрягло.
У этих злодеев нет и быть не может официальных документов на редчайшего вихревого терьера. Да и системный чип, подтверждающий принадлежность питомца, на щенке отсутствовал. Иначе бы смарт‑браслет показал это. Пет не зарегистрирован ни в одном реестре, а значит приобретён контрабандой, факт.
Да притом полиция стучалась бы ко мне уже в тот же вечер, когда я спас Живчика.
Так что это чистой воды блеф. И продиктован он бессильной злобой.
Войдя в квартиру, я смял записку, а оказавшись на кухне, отправил её в мусорное ведро под раковиной.
Искорка, моментально почувствовав родные стены, задорно зашипела. Выскочила из переноски и перепрыгнула на спинку старого дивана, занимая свою любимую наблюдательную позицию.
А Живчик, залаяв, кое‑как дождался, когда я отцеплю поводок, пушечным ядром сорвался в спальню, принялся нарезать круги по комнате. В его взъерошенной шёрстке то и дело вспыхивали и гасли крошечные серебристые блёстки. Остаточные следы недавно пробудившейся энергии.
Оставив позади интриги таинственного мецената и дешёвые угрозы соседей, я погрузился в простую и понятную рутину. Покормил питомцев, затем сходил в душ, а затем вспомнил, что хотел позвонить Покровскому.
Набрав его номер, дождался ответа.
– Да, Артур. Что‑то стряслось? – голос Михаила звучал уставшим, на фоне отчетливо звякали хирургические инструменты, слышался зычный голос Феликса.
– Стряслось, Док. И весьма нестандартное, – ответил я, глядя, как Живчик пытается поймать собственный хвост. – У меня в штате появился новый сотрудник. Говорящее насекомое, с ярко выраженной телепатией.
– Что значит «с телепатией»? – осторожно спросил Покровский.
– Он читает мысли зверей. Затем передаёт мне, голосом, – продолжил я.
– Новый ферал, значит. Как наши Феликс и Паскаль? – произнёс Михаил.
– Так точно, – подчеркнул я. – И говорит он будто спившийся гусар девятнадцатого века.
На том конце провода повисла долгая пауза. Покровский, досконально знающий ветеринарию и химерологию на сорок лет вперёд, переваривал информацию.
– Занятно… Хорошо, на днях приезжай в клинику вместе со своим сверчком, – произнёс Покровский. – Заодно Вэллора проведаешь.
– Как он?
– Растёт незаметно. А вот энергоканалы формируются с опережением графика, – довольно произнёс Покровский.
Мы коротко попрощались. Я сбросил звонок.
Едва экран смартфона погас, виски́ сдавило пульсирующей болью. Это была не мигрень от переутомления. Истинное Сопряжение. Но сейчас оно ощущалось по‑другому.
Я зажмурился, вцепившись пальцами в край кухонного стола.
– Артур, – раздался рокочущий бас, прямо внутри моей черепной коробки.
– Слушаю тебя, Вэллор, – мысленно отозвался я, стараясь выровнять дыхание.
– Потоки эфира сдвинулись, – торжественно произнёс Вэллор. Каждое слово отдавалось вибрацией в голове, расходясь по организму волнами. – Привычное русло изменено. Тебе нужно срочно прийти ко мне.
– Что ты хочешь мне сказать? Говори сейчас, – бросил я в пустоту комнаты.
Связь оборвалась так же резко, как и возникла. Давление в висках исчезло, оставив после себя лишь звенящую пустоту.
Я открыл глаза, вздохнул. Впрочем, отчего я удивляюсь? Это стиль Вэллора. Говорить загадками, или оборвать разговор на самом важном, как сейчас.
Но понятно, новости от Вэллора никогда не были пустым сотрясением воздуха. Если он говорит, что потоки сдвинулись, значит, всё серьёзней, чем я думал.
Кое‑как отогнав лишние мысли, я лёг на диван. И под мерное сопение Искорки, закрыл глаза. Почувствовал шорох. Под мой бок улёгся Живчик, поёрзал и засопел, в такт саламандре. Щенок всё больше привязывается ко мне. И это была ещё одна хорошая новость за сегодня.
Утро на базе «Огненных львов» началось с запаха старой кожи, звона цепей и философских изысканий Белова.