Страница 109 из 132
Глава 43
С высоты эта сцена выглядит даже довольно поэтично, правда. Я наблюдаю за тем, как она разворачивается, откуда-то из-под потолка, пока дом рушится вокруг моего тела. Частички меня уносятся вверх, в небо, паря над поместьем. Отсюда, сверху, мне видно абсолютно всё как на ладони. Я вижу, насколько мало на самом деле до меня было дела людям, которым я посвятила всю свою жизнь. Никто не плачет. Они просто бегут, надеясь, что от меня ничего не останется, никакого наследия, по которому можно было бы меня выследить.
Я всегда хотела быть хорошей — лучшей, если уж на то пошло. Вот почему я так усердно во всём старалась. Я всю жизнь хотела быть хорошей девочкой, ведь именно так папа называл меня, когда я была маленькой. Я думала, что, если смогу стать ещё лучше, он вернётся. Может быть, даже станет ценить меня больше тех женщин, ради которых он нас бросил. По мере того, как я взлетаю всё выше, я вижу Д’Олобелль во всём его величии — потрескавшийся, разваливающийся, заплесневелый и затхлый, вижу, как огромные куски каменной кладки с грохотом рушатся на землю. Он не бессмертен. Как, в конце концов, и я. Был ли Д’Олобелль изначально гнилым? Была ли гнилой я? Дело в природе или в воспитании? Это я создала свою Котерию лжецов или это они создали меня?
Размышляя об этом теперь, не думаю, что я стала бы сильно менять то, что совершила. Может, обошлась бы меньшим числом убийств? Но всё это делалось ради нашего собственного блага. Ради меня, ради них, ради всех нас. Люди часто думают, будто определение достойно прожитой жизни — это жизнь, наполненная счастьем, любовью и достижениями. И у меня, по крайней мере поначалу, всё это было. Я просто хотела это удержать. Я просто хотела быть любимой.
Пока дом рушится вокруг нас, а моё безжизненное тело покоится на руках у Бёртона, он снимает белое полотенце со своей руки, где оно покоилось неизменно, и вытирает кровь с моего лица. Сохраняя меня безупречной — в смерти так же, как и при жизни.
У меня должна была быть целая жизнь здесь, в Д’Олобелль. Я должна была умереть старой леди в постели бабушки Аллегры, в окружении своей семьи, детей и внуков, чтобы передать проклятие дальше. Теперь, когда Д’Олобелль умирает вместе со мной, я могу хотя бы притвориться, будто это всё-таки произойдёт, но в какой-нибудь другой вселенной.
Люди будут судить меня посмертно. Они сочтут меня монстром, бесчеловечным созданием. Но разве может хоть кто-то искренне заявить, будто сам ни разу в жизни не сворачивал с намеченной дорожки? Будто никогда не совершал поступков, которыми не гордится, — ради любви? Ради признания? Я просто хотела, чтобы меня заметили. Чтобы я значила хоть что-то для кого-то, если уж не для всех сразу. В конце концов, разве не этого хочет каждый? По правде говоря, я не могу придумать ничего более человечного.