Страница 39 из 70
20
Слуга Адама, крепкий мужчина с суровым лицом, покинул нас час назад — отправился на охоту, чтобы добыть свежего мяса. Он ушёл без страха. В лесу темно, но драконы прекрасно видят в темноте, а холод огненным драконам и вовсе не страшен.
Я сижу на жёстком тюфяке в углу полуразрушенного дома, который мы нашли как временное убежище. Стены местами обрушились, сквозь щели задувает ледяной ветер, а огонь в старой печи едва теплится — его тепла не хватает, чтобы прогреть помещение.
Дрожь не отпускает: пальцы немеют, зубы стучат, дыхание вырывается облачками пара. Я подтягиваю колени к груди, обхватываю себя руками, пытаюсь сохранить хоть крохи тепла, но тщетно.
Адам сидит у очага — его силуэт чётко вырисовывается в отблесках пламени. Он смотрит на меня, и в его глазах мерцают золотистые искры.
— Иди сюда, — зовёт он тихо, чуть шевелит пальцами, и под его кожей пробегает волна огня — неяркого, но живого. — Я могу согреть тебя.
Я качаю головой, не решаясь приблизиться. Знаю, что стоит мне оказаться рядом с ним, ощутить жар его тела, увидеть, как светятся прожилки на его руках, — и я не выдержу. Сорвусь в омут страсти, забуду обо всём. О холоде, о страхе, о том, кто я и где я.
Но Адам не ждёт моего согласия. Он поднимается, делает несколько шагов ко мне — бесшумно, плавно, как хищник. Огонь под его кожей становится ярче, пульсирует в такт дыханию. Он опускается рядом, не касаясь, но так близко, что я чувствую волны тепла, исходящие от него.
— Я хочу рассказать тебе кое‑что, — говорит он, и голос его звучит непривычно мягко. — О твоём муже. О лорде Коррине.
Я замираю. В груди что‑то сжимается.
— Он не просто советник императора, — продолжает Адам. — Он лично руководил гонениями на ведьм. Именно он отдавал приказы о казнях. И он… собственноручно казнил твоих родителей.
Слова бьют, как удары. Я отшатываюсь, но Адам не даёт мне отстраниться далеко — его рука мягко ложится на моё плечо.
— Более того, — он делает паузу, и в его взгляде читается искреннее сочувствие, — он был прекрасно осведомлён, чью дочь берёт в жёны. Той самой, которую когда‑то собственными руками приковывал к столбу для сожжения. Он знал, Аманда. Знал, чья ты дочь.
Мир вокруг меркнет.
— Нет, — шепчу я, хотя знаю, что Адам не лжёт. — Это не может быть правдой…
— Может, — отвечает он твёрдо.
Я закрываю лицо руками. Внутри всё переворачивается. Муж – палач моих родителей. Он тот, кто отнял у меня всё.
Адам осторожно берёт меня за руку. Его кожа горит, но на этот раз я не отстраняюсь. Напротив — позволяю себе придвинуться ближе. Тепло его тела проникает в меня, разгоняет холод не только снаружи, но и внутри.
— Что мне теперь делать? — спрашиваю я, и голос дрожит.
Он смотрит на меня — серьёзно, внимательно.
— Решать тебе, — отвечает он. — Но ты больше не одна. И я не позволю ему причинить тебе вред. Не теперь, когда он послал тебя на верную смерть через снежную бурю в одной легкой накидке.
Я не выдерживаю — крик вырывается из груди, громкий, отчаянный, почти звериный:
— Я больше не хочу принадлежать этому палачу! — голос дрожит, но звучит твёрдо. — Даже если мне придётся вернуться к мужу, я никогда добровольно не лягу с ним в постель! Пусть тащит меня за волосы, пусть бьёт — я не поддамся!
Слова повисают в воздухе, отдаются эхом в полуразрушенном доме. Я задыхаюсь от собственных эмоций, кулаки сжаты, в глазах слёзы — но не слабости, а ярости.
Адам не говорит ни слова. Он просто поднимается, подходит ко мне и мягко, но уверенно ведет за собой, усаживая к себе на колени.
Его руки обнимают меня, тепло драконьей крови окутывает, как плащ. С ним мне не страшно. В его объятиях мир перестаёт быть враждебным, а прошлое — непоправимым.
Я прижимаюсь к его груди, слышу, как ровно и сильно бьётся его сердце. И в этот момент мысли уносят меня назад — к императорскому приёму, к балкону, увитому плющом и розами.
Помню, как мы оказались там вдвоём, как он наклонился ко мне, как его губы коснулись моих — нежно, осторожно, будто спрашивая разрешения. Тот поцелуй был страстным, полным жизни, и он до сих пор горит во мне, словно уголёк.
Я поднимаю глаза — и вижу, что он тоже помнит. В его взгляде мелькает тот же отблеск, та же затаённая страсть, что и тогда. Его пальцы чуть дрожат, когда он проводит ими по моей щеке.
Я больше не готова сдерживаться.
Тянусь к его губам, но он мягко отстраняется.
— Это плохая идея Аманда, — он проводит пальцами по моей скуле, — я не хочу, чтобы ты поступала так только из чувства мести своему законному мужу. Мне и так тяжело себя сдерживать….
— Я ненавижу своего мужа всеми фибрами души, но главное не это…. — я смотрю в его золотистые глаза, показывая всю искренность своих слов, — для меня это не месть и не благодарность за спасение, для меня это нечто большее, что даже словами не передать….
Адам с минуту изучает мое лицо и с тяжелым стоном сдается…. Наклоняется и покрывает поцелуями моё лицо — сначала нежно касается губ, затем скользит к скулам, виску, спускается к шее. Его губы прокладывают огненную дорожку ниже, к ключицам. Пальцы ловко развязывают шнуровку корсета — один узел, второй, третий. Ткань ослабевает, и он осторожно стягивает её с плеч, обнажая грудь.
Его губы касаются кожи — сначала осторожно, почти невесомо, затем всё смелее. Он целует грудь, ласкает соски — сначала губами, потом кончиком языка. Я задыхаюсь от ощущений, тело горит, каждая клеточка отзывается на его прикосновения.
Не в силах больше сдерживаться, я протягиваю руки к его рубашке. Пальцы дрожат, но я нахожу первую пуговицу, расстёгиваю её. Затем вторую, третью… Ткань распахивается, открывая его грудь — сильную, покрытую тонкими тёмными волосками. Я провожу ладонями по коже, ощущаю жар его тела, биение сердца под пальцами.
Он резко притягивает меня к себе, и в этот момент всё вокруг исчезает. Остаёмся только мы — и страсть, которая больше не знает границ.
Адам берёт меня — страстно, упоительно, без остатка. Его движения уверенные, но бережные, он чувствует каждое моё дыхание, каждый вздох.
Мир превращается в калейдоскоп ощущений: тепло его кожи, тяжесть его тела, шёпот слов, которые он шепчет мне на ухо — не разобрать, но они звучат как заклинание.
И в самый пик наслаждения, когда дыхание замирает, а время теряет смысл, я чувствую странное покалывание на запястье. Опускаю взгляд — и замираю.