Страница 23 из 188
Татьяна была хорошенькая, да что — она была даже красивая, но всегда диковата, всегда бледна, пуглива, как серна — а кто не был бы пуглив, скрывая такую тайну? Но с детства она проявляла резановские черты, а именно государственное мышление; выдумщица она была необыкновенная, но не в дельвиговском мечтательном духе, а в плане романтического сюжетостроения, в духе Байрона, Стендаля, который тогда ещё в составе наполеоновской армии стоял на Остоженке, в доме, известном впоследствии как родовое гнездо московского структурализма; справедливости ради, все свои сюжеты она сочинила в детстве, во время бессонных ночей и зимних мечтаний. Так, белокурой сестре своей она рассказывала бесконечную сагу о цыганке, вышедшей замуж за аристократа и так игравшей на гитаре во время собственной свадьбы, что всех зачаровал дух вольного табора. И сама Таня была смугла, как цыганка, хоть и молчалива, как Светлана; было в ней что-то дикое. Она кусалась. Потом, впрочем, забавно каялась. Её обожало всякое зверье, отец её, прапорщик в отставке, был страстный охотник, так вот его борзые и гончие лизали ей руки, и на лице её, когда она с ними играла, появлялось умильное, почти материнское выражение, столь редкое вообще у этого бешеного, со странными фантазиями ребёнка. То ей вдруг казалось, что она дочь не своих родителей, то ей хотелось уйти в монастырь, то бежать из монастыря со ссыльным поляком, непременно поляком, и чтобы он играл на рояле. Он, вероятно, таскал бы за собою рояль во всех их бесконечных скитаниях, прятал его в кустах. Сестре она призналась однажды, что никогда не смогла бы полюбить простого человека и что первым её мужчиной непременно будет гений — меньше, чем на гения, она не согласна. Первым? — переспросила сестра. — То есть их будет более чем один? — Да, n+1, — сказала она с тайным вызовом. (Математика всегда была её истинной страстью, и репетитор Кошанский навёл семью на рискованную авантюру. Если не дать ей образования и не вывести на дорогу серьёзной карьеры, вы её погубите, предупредил он очень серьёзно.) В одиннадцать лет она пережила нервную горячку, едва выжила, долго ходила с обритой головою, ничуть не горюя по роскошным кудрям; и мать сказала: что же, если выбирать между мёртвой дочерью и дочерью в мужском обличье, пусть будет Лицей.
Она делала отличные успехи. Кошанский хранил тайну и ничем не проявлял знакомства, а знал-то он один. Чистописание ей не давалось, почерк был крив и кос, и удивительно было, как эти тонкие пальцы, так бегающие и скользящие по гитарному грифу, не могут удержать пера. Но в физике и особенно в универсальном синтаксисе всех наук — математике равных ей не было, и она даже слегка сдерживала себя, чтобы не вызвать зависти. Музицирование — это уж само собой, и не зря Гайдн говаривал, что без знания математики в композиции делать нечего, а Бах и есть звучащая математика. А что голос у Николеньки долго не ломался, так что ж, это и к лучшему, для пения такой альт годился лучше всего. Татьяна сочиняла, пела с удовольствием и по первому требованию, сочиняла и на пушкинские безделки — но то были именно безделки. Всё случилось 8 генваря пятнадцатого года, на переходных экзаменах. То было начало так называемого старшего курса. Пушкин написал эту вещь в ноябре, но никому не показывал. Он сам чувствовал, что это не безделка, что это, пожалуй, прыжок выше головы. Известно было, что прибудет Державин. Разумовский настоял, чтобы Пушкин при нём читал.
Право, чудеса — какие сложные обстоятельства должны сойтись, чтобы сошлись двое! Министр просвещения Алексей Кирилыч должен был продемонстрировать что-то этакое. Относительно Лицея в правительстве не было единства. Де Местр не имел прежнего влияния, программу Лицея осуждали, истинное его назначение было известно императору, которому, впрочем, было уже почти вовсе не до того, и Куницыну, всё острей ощущавшему, что спасать выпускников, пожалуй, придётся раньше, чем он рассчитывал. Лицей задумывался при начале благотворных перемен, а теперь уже вовсю пахло Священным Союзом, и надо было доказывать, что весь этот остров идейной вольности и умственной широты был учреждён на царскосельских озёрах не просто так. Всё чаще казалось, что русское просвещение над вечной струёй вечно печально сидит, остался черепок, по которому, как по осколку античной амфоры, трудно судить, что это было.