Чёрная речка

8

В июле к ним приехал Фаддей — якобы лечиться, на самом же деле повидаться. Видаться им было необязательно, а вот полечиться следовало. Выглядел он ужасно, и очень может быть, что спасти его ещё можно было, если бы привлечь лучшие силы французской медицины. Но лечиться он не хотел, а хотел получить отпущение грехов. Он всё-таки очень мало знал Грибоедова. Впрочем, он сам назвал его истинно религиозным. Истинно религиозный человек никогда не отпустил бы грехов персонажу вроде Фаддея.

Поговорим как взрослые люди — это была любимая присказка Грибоедова, применявшаяся равно в разговоре с Мирзой Аббасом, Горчаковым, Пушкиным, да со всеми, кроме Нины. Я думаю, сказал он Фаддею, для тебя теперь лучшее покинуть Россию и печатать здесь мемуары. Там они тебя станут травить, пользуясь дозволенностью, — они сейчас сильно расхрабрились, не то что при покойном императоре, и вообще, доложу тебе, рабства сейчас будет больше, то есть оно будет сильно заметнее. Этими словами он не желал порадовать Фаддея, хотя радовать полуживого Фаддея было в самую пору, — он в самом деле так полагал, отчего было не сказать? Он любил цельные, твёрдые предметы. Фаддей был твёрдое тело, в своём роде образцовый авантюрьер, скачущий на волнах русской истории, подобно стеклянному шару. Он консультировал, как это у него называлось, то есть не отказывал Третьему отделению в справках о литераторах, их способностях и настроениях; он помогал, кому мог помочь; он не имел взглядов, однако полагал полезным содействовать государству и подпирать его, ибо всё остальное было в России ещё хуже. В этом он был прав, и Грибоедов думал то же. Во всяком деле дороже всего цельность, l’intégration, чистота порядка. Российская империя была полновесная, без оттенков империя, твёрдый образец жанра. Российская свобода была смесью невообразимой глупости, рабства, хамства и воровства, и главная цель её была одна: возможно скорее скомпрометировать всякое понятие о свободе, чтобы с восторгом и облегчением плюхнуться снова в империю. Все распоряжения начальства исполнялись с убийственным буквализмом, добрые намерения обращались в абсурд, инициатива доводилась до гротеска. В имперской зиме можно было достойно служить в разных качествах — сообразно наклонностям: палачом, доносителем, свободолюбцем, национальным певцом, умеренным реформистом. В периодах добровольных и сознательных беспорядков можно было брать взятки, и только. Иногда, если подворачивался случай, можно было подсуетиться и под проект какого-нибудь орошения быстро и основательно оросить свои кладовые. При имперских нравах ввиду цельности государственного устройства могли воспитаться цельные люди, как внутри Лицея с его монастырскими нравами воспитались весьма приличные труженики разных взглядов. При нравах смешанных — вроде матушки Екатерины, которая сама толком не знала, чего хочет вне постели, — воспитались люди смешанные, вроде Сперанского, или несостоявшиеся гении, вроде Грибоедова. Фаддей умело сочетал свою пользу с государственной, но теперь такие люди были без нужды, условия для них были неподходящие, и в старости ему не приходилось рассчитывать на благодарность отечества. Впрочем, отечество вообще было неблагодарно. Оно было подобно ниве, которая плодоносит, но трогательных чувств не испытывает. Вести себя надо сообразно ниве: сеять весною, жать осенью, зимой писать мемуары.

— Мне кажется, — сказал Грибоедов, — тебе время писать мемуары. Они будут здесь иметь успех, Россия в моде. К нам ездят теперь кто ни попадя, вот Дюма впустили, он был на Кавказе, ел шашлык по рецепту Ермолова, с гранатовым маринадом. Шашлыку посвящены три страницы, а всей истории Кавказа полторы. То есть ты можешь из этого заключить, что барашек был стоящий. Мне кажется, ты готов сообщить много сенсационного. Расскажи, например, что «Горе от ума» написал Пушкин, но испугался издать под своим именем и издал под моим, а я желал славы любой ценой и согласился. Они поверят, они теперь всему верят. Будем считать, что всё написал Пушкин. Авторского тщеславия у меня нет, мне довольно ухода моего в язык.

Фаддей смотрел кисло.

— Мне не себя жалко, — сказал он, и щёчки его висели горестно. — Мне жаль России. Она подражает теперь худшим образцам, которые и здесь уже смешны.

— Оставь, Фаддей, — устало возразил Грибоедов. — Мы же говорим как взрослые люди. Какой России тебе жаль? Россия тебя съест и не подавится, потом вернётся в прежний вид и не покается. Что тебе Россия? Мы все скоро умрём, а ты ещё можешь издать мемуары. Я познакомлю тебя с достойным издателем, напишу статью, у меня здесь некоторые связи. Обещаю тебе славу не меньшую, чем с «Выжигиным», а если ты напишешь себя более милым, чем твой Выжигин, слава будет громче российской.

— Я никогда не разделял твоего, знаешь, цинизма, — заметил Фаддей сипло. — Россия величественное, самое величественное государство. Она огромна. Мне стыдно, что к лучшим сынам она сегодня так презрительна. Вернулись государственные преступники, а их встречают как героев. Мы знаем с тобой, что это были за люди. После тридцати лет Сибири они позволяют себе ходить с гордостью. Я знаю, как все они каялись. Ты, может быть, не всё слышал, тебя в это время не было в Петербурге, — всё-таки наивность его, проистекавшая от самомнения, была поразительна. — А меня допускали, потому что я не желал верить про некоторых. Я не желал признать, допустить… всю глубину падения… И чтобы я в «Пчёлке» держался линии, чтобы искоренить малейшие сомнения, они меня приглашали. Ты, может быть, не знаешь. Там есть тайные комнаты. Я был при допросах. Ты не можешь себе вообразить, до какой степени они были ничтожны. Они выдавали всех. Они доносили друг на друга. Они рассказывали то, чего и не было, и всё для того, чтобы выгородить себя. Это было ужасное зрелище, а теперь они ходят героями. Они страшно поглупели в Сибири и оттого все очень здоровы. Ты лучше меня должен знать по своим персам: кто глуп, тот всегда отличного здоровья. Как говорится в Польше, głupi chłop ma lepsze ziemniaki. Чем селянин глупей, тем картофель слаще. И они все приехали здоровые, а мы руины. В то время, когда они там, не принуждаемы ни к чему, ничего осмысленного не делая, на свежем воздухе прохлаждались на охоте, мы тут, не жалея себя, спасали честь русской литературы, и заметь, всё это во враждебном окружении, когда нас какая только сволочь под руку не толкала.