Страница 19 из 188
— Ты сам говорил, — сказала она ласково, но твёрдо. Она знала: если ему не возражать, он разозлится ещё больше и кровопускание понадобится уже ему самому. Он был то, что называется sujet nerveux et bilieux [2] (я же говорю — Тихонов). — Ты сам говорил, что без прогресса будет тупик, что они Крымскую войну проиграли потому, что побоялись аппарата Морзе.
— Ну да, — сказал он устало, — тоже верно. Без прогресса тупик, с прогрессом тупик. Я думаю, эта система изначально была рассчитана не надолго, она и так уже должна была перестроиться после смуты, а построилось всё то же самое. Но так по крайней мере спасали гениев и снабжали ими Запад. А теперь этого не будет, теперь они говорят, что гении нужны им самим. Они сначала их призовут, дадут все полномочия, расставят их на комитеты. Потом им покажется — и вполне справедливо, — что власть уходит из рук. Тогда они сделают с этими прогрессистами, как со Сперанским и хуже, чем со Сперанским. Они разгонят все комитеты, а тех, кто имел наивность им поверить, законопатят в каторгу. И знаешь, что хуже всего? — он выговорился, ослабел и улыбался почти нежно, как после кровопускания. — Всего хуже, что при Николае «Современник» давили, давили, вырезали оттуда целые тетради — но он выходил. А при Александре, добром реформаторе Александре, они его закроют, прихлопнут, и не просто прихлопнут, а заставят сперва юлить, унижаться, петь оды. И когда они споют оды — их прихлопнут с тем бóльшим наслаждением, с каким выдавливают прыщ или давят хруща! При тирании тут редко, в виде великого исключения, возможны чувства добрые; а при свободе либо смута, либо такой террор, что святых выноси. Немудрено, что я им больше не нужен. Мы можем теперь уехать, Нина. Холера — прекрасный повод. Холера ясна, как говорила Лавиния. Да, в конце концов, теперь и Лавиния уедет, вот увидишь. Сергей умер, что ей тут делать?
Безрассудный князь Сергей Трубецкой действительно умер. Все попытки Грибоедова спрятать их в Грузии ни к чему не привели, они были чересчур медлительны, как всегда бывает, когда за дело берутся дилетанты. Но Грибоедов был профессионал и сделал всё как нельзя лучше. Рядом с могилой Грибоедова соорудили надгробие Нины. Александр по многолетней привычке к остроумным кощунствам хотел, чтобы рядом с красавицей, обнимающей крест на его надгробии, изваян был красавец, обнимающий крест Нины, — но Нина решительно воспротивилась, сказав, что в красавце все будут угадывать генерала Орбели, тщетно домогавшегося её двадцать лет. Александр рассмеялся и махнул рукой. В июне 1859 года куратор Чёрной речки об руку с супругой навеки покинул Грузию, дав императору слово никогда не возвращаться. Клятва участников Чёрной речки не нарушалась никогда — ни до, ни после её официального прекращения; но, разумеется, спустя десять лет она понадобилась снова, в точности как и предсказывал обладатель самого горького ума. И никто из них в самом деле не возвращался — до того рокового апреля, в котором всё пошло наперекосяк.
В первую ночь в Париже Нину разбудил хохот супруга.
— Что, Саша? — спросила она тревожно, решив, что ум его не вынес горя и разлука с родиной прикончила великий рассудок.
— Вообрази, Нина! — хохотал он, приподнявшись на постели; они продолжали спать вместе, ибо всё ещё наслаждались обществом друг друга после тридцати лет брака. — Вообрази! Мы лежим тут… а они все думают, что мы лежим там!
И, покачав головой, она тоже невольно рассмеялась. На него невозможно было долго сердиться — если, конечно, ты не русский царь.