Новеллы

День был морозный, снег между камнями и глыбами смерзся в сплошную ледяную массу. Участок лесной тропы, который мы видели из окна, сверкал, как зеркало. Внезапно мне пришла в голову мысль, что, возможно, произошёл несчастный случай: граф и его лошадь упали на скользком льду, и в тот же миг Анка крикнула: «Папа идёт пешком!» Граф медленно приближался к воротам, держа вожжи в левой руке, правая рука зажата в кармане сюртука и – у меня от ужаса перехватило дыхание – лицо его было залито кровью. Слуги бросились ему навстречу через двор, Анка закричала и пулей вылетела из комнаты. Я последовала за ней. Граф уже вышел на лестницу, когда мы подошли. Он шёл прямо, вытирая кровь с лица и отбиваясь от слуг таким образом, которого я никогда раньше за ним не замечала. Услышав голос Анки, он обернулся и рассмеялся. Она бросилась к нему и, когда он наклонился, чтобы поцеловать её в лоб, задела его руку, спрятанную за пазуху. Граф вздрогнул, побледнел до самых губ и, силой воли сдержал крик боли. Я быстро шагнула вперёд и притянула Анку к себе… без особой нежности, как мне кажется, пожалуй, не очень бережно, во всяком случае, так, что это не понравилось ее отцу. Он бросил на меня укоризненный взгляд и произнёс агрессивным тоном, словно воспользовался случаем сделать замечание: «Надеюсь, Анка уже позавтракала». «Ещё нет», – ответила я, добавив, что мы его ждали. Он отчитал меня, весьма сухо и выразил пожелание, чтобы в будущем я, независимо от него, придерживалась распорядка дня, поклонился и с трудом поднялся по лестнице, поддерживаемый своим старым дворецким.

Я покорно вернулась вместе с Анкой в наши покои. Франсин, которая стояла в коридоре и всё видела, последовала за нами. «Да, он такой, – прошептала она мне. – Он был расстроен не из-за позднего завтрака, а из-за твоего смятения и жалости, с которыми ты на него смотрела. Это тоже было ужасно…» Она хихикнула и насмешливо посмотрела на меня. У неё были такие некрасивые глаза! Глубокие, чёрные, круглые, почти без век, но с густыми, полукруглыми бровями. «О, он не выносит жалости, граф; Вы должны это знать; разве Вы не замечаете, как он старается скрыть свою боль из-за потери жены? Как он делает вид, будто мужественно переносит её утрату, одновременно оплакивая её кровавыми слезами. Теперь никто не должен знать, как сильно он ушибся, упав с лошади, что он, несомненно, и сделал, чтобы его не жалели. Но поверьте мне, у него сейчас неважно с головой, и правая рука вывихнута или сломана». Инстинктивно – тогда я и сама не понимала, почему – я попыталась скрыть от неё потрясение, которое вызвали у меня её слова, и с показным спокойствием спросила, не послать ли гонца за доктором. Она ответила: нет, доктор приедет завтра утром и, должно быть, уже в пути; оставалось только ждать.

Ждать – да, если бы только можно было думать, что о больном будут должным образом заботиться до прибытия врача. Однако мы не могли позволить себе этого промедления-. Управляющий, которого граф, устав от его жалоб, изгнал из своего дома, пришёл в тот же день умолять Франсин позаботиться о пациенте. Старик подслушивал у двери и утверждал, что граф без сознания, камердинер один с ним, а сам он сидит в углу, сложив руки на коленях. Он не осмеливался пошевелиться, даже положить влажную тряпку на лоб больного. Мы с Анкой присоединились к мольбам старого слуги, но Франсин оставалась неподвижной, повторяя раз за разом, что не будет вмешиваться; если графу она нужна, пусть зовёт её, повторяла она эту глупую фразу, словно безмозглая машина. Наконец моё терпение лопнуло. «Оставайтесь здесь, я пойду к нему!» Я решительно вышла из комнаты, поднялась по лестнице и постучала в дверь графа. Мне открыл камердинер. Его звали Раймунд, пожилой, толстый мужчина, всегда выглядевший сонным. Хотя поначалу он был ошеломлён моим дерзким вторжением, вскоре он возблагодарил небеса и всех святых за то, что я здесь. Неудивительно, ведь я знала, как обращаться с больным. В конце концов, мой младший брат, о котором я заботилась в основном сама, провёл девять из своих тринадцати лет на больничной койке. Более того, моя дорогая, детская и больничная комнаты навсегда останутся тем местом, где с особой радостью правят женщины.

Итак, я быстро привела всё в порядок, велела принести медикаменты и поставила перед кроватью ведро со льдом, подошла к кровати и отдернула полог. Граф лежал на спине, восково-бледный и неподвижный, но не без сознания, а в том тупом, тяжелом сне, в который погружаются сильные люди, преодолев физическую боль. Кровь запеклась вокруг раны на лбу, которая казалась небольшой и глубокой, образовавшейся от падения на острый камень. Поврежденная рука распухла довольно высоко и лежала поверх одеяла. Я разрезала рукав его рубашки надвое и приступила к уходу за больным. Раймунд преданно стоял рядом со мной, пока мог сопротивляться сну. Но, когда он просто следовал моим указаниям, словно мечтатель, и полчаса раздувал угасающий огонь в камине, когда он начал класть компрессы на подушку и на одеяло, а не на ноги и руку графа, я поблагодарила его за помощь и позволила ему спокойно отдохнуть, он тут же упал, как бревно. Тем временем у моего пациента начался жар, он стал бредить, дыхание стало прерывистым; ледяные компрессы, которые я прикладывала к его лбу, я снимала через несколько минут, от них шёл пар. Так приблизилась полночь.

Я не боялась усталости или сонливости; волнение и тревога защищали меня от этого. Однако от постоянного контакта со льдом мои пальцы совершенно онемели; мне пришлось дать им время согреться и разбудить Раймунда, чтобы он мог меня сменить. Я уже собиралась подать ему руку, как обернулась и вдруг почувствовала, что меня удерживают. Граф взял меня за руку. «Зитта!» – позвал он жену по имени – «Зитта! Зитта!» – и, слегка приподняв голову, посмотрел на меня широко открытыми глазами… глазами, которые, конечно же, видели только то, что в них отражал жар. Но я всё ещё была очень напугана, больше не двигалась, словно каменная, и проклинала своё глупое сердце, которое заколотилось – громко, как мне показалось, так громко, что его можно было услышать… Больной улыбнулся, его губы зашевелились, и он прошептал слова любви и нежности. Он откинулся на подушку, прижавшись щекой к моей ладони, закрыл глаза и уснул. Еще несколько быстрых вдохов, затем его грудь равномерно поднялась и опустилась, и он погрузился в сладкий, освежающий сон.