Новеллы

6

Это произошло позже, чем мы ожидали, и надворной советнице пришлось отложить исполнение обещания до следующего свободного вечера. К моей радости, он вскоре появился.

«После отъезда молодых господ, – продолжила она свой рассказ, – граф пришёл к нам в комнату и сообщил мне о своём намерении провести всю зиму в N (Я не буду называть это место). Доктор был против, находя пребывание слишком одиноким, а расстояние до ближайшего города слишком большим, но граф всё же хотел остаться, при условии, что это не будет слишком тягостно для окружающих, особенно для меня. Конечно, я ответила, что моё мнение здесь не имеет значения, но поскольку он хотел его услышать, я могла лишь сказать, что рада быть везде, куда меня ведёт мой долг. Да, моя дорогая, нас тогда воспитывали совсем иначе, чем дам, которые воспитывают детей сегодня. Как бы мне ни хотелось покинуть старое Совиное Гнездо и вернуться к нашему прежнему приятному жилищу, когда мой господин и повелитель был так милостив, что принял во внимание мои пожелания, у меня их больше не было. Он поблагодарил меня несколькими добрыми словами, наклонился к Анке, обнял её, нежно поцеловал и сказал: «Мы останемся здесь с бедной мамой, будем навещать её, почаще приходить к ней на могилу и приносить ей цветы». И когда он это говорил, на его мужественном лице отражалась такая глубокая щемящая и в то же время такая сильная и достойно переносимая им боль, что мне пришлось отвернуться, потому что на глаза наворачивались слезы.

Мы зимовали в замке. Граф покинул парадные покои, выходящие окнами на север, и переехал в те же комнаты на втором этаже, которые мы занимали на первом. Они были самыми гостеприимными во всем доме. Они радушно встречали лучи утреннего солнца и выходили во двор, окруженный стенами, увитыми плющом, украшенный редкими лужайками и группами ландышей. Каменные ворота вели на открытый воздух на горном хребте; его в народе называли «лысиной». Землю покрывали базальтовые блоки, а между осыпающимися скалами росли низкие кустарники и редкая растительность из ароматных трав и удивительно разнообразных мхов. С этой стороны горная равнина плавными волнистыми линиями спускалась в долину. После короткой прогулки можно было попасть в лес, а через него, по ухоженной тропинке, мимо домика лесника, можно было добраться до респектабельного торгового городка.

Жизнь наша была весьма однообразна. Мы с Анкой проводили утро за уроками; граф и доктор присоединялись к нам за завтраком. Игровая комната и гостиная, которыми мы пользовались, находились на первом этаже, отделенные от наших покоев только женской комнатой. После завтрака мы гуляли пешком или ездили по окрестностям и не возвращались домой до наступления темноты. «Человек – зверь, жаждущий удовольствий», – говорил доктор и не позволял нам оставаться в комнате до заката, даже в самую ненастную погоду. Ужин подавали только вечером. С семи до восьми часов граф играл в домино с дочерью, я – в шахматы с доктором, или мы все вместе участвовали в какой-нибудь салонной игре. Потом Анка ложилась спать, и, после того как я укладывала мою русалочку спать, у меня оставалось несколько часов для себя. Честно говоря, иногда они казались мне длинными, и я закрывала глаза над книгой, которую читала, или над письмом, которое писала.

Я была молода, мне хотелось спать, но я была обречена на невольное пробуждение по ночам. Вы знаете, граф поселился в комнатах над нашими; чем дальше шла ночь, тем явственней я слышала, как он расхаживает взад и вперёд по своей комнате медленными, гулкими шагами. Эти беспокойные ночные бдения открыли мне тайну томящей его тоски. Я видела его мысленно, полностью преданного боли, которую он скрывал от нас с мужественным самоотречением. Мне казалось, что я слышу его рыдания, мне казалось, что я слышу его сетования по женщине, которую он любил и потерял. Наконец наступила пауза; какое-то время я ничего не слышала и, понадеялась, что он наконец-то он обрёл покой. Однако вскоре его шаги раздались над моей головой, пробудив меня от сна и не давая мне заснуть до рассвета. Но утром, едва Анка открыла глаза, она позвала меня и попросила открыть ставни. Стоило мне подойти к окну, я видела, как граф садится на коня, или узнавала по запертым воротам двора, что он выехал на одном из своих диких жеребцов, которых только он умел укрощать. Несколько часов спустя он появлялся за завтраком, такой спокойный и уравновешенный, словно полностью примирившись со своей судьбой. Что бы ни творилось у него на душе, как бы он ни мучился, мы не страдали от его горя; он был добр и внимателен к окружающим, какими редко бывают даже те, кто больше всех обязаны быть такими – счастливчики.

Шли недели и месяцы, приближался новый год, и вот однажды часы на замке пробили первый час дня, и Анка уже плакала от голода – аппетит у ребёнка был, как у Людовика XVI, – но о завтраке ещё не было и речи. Она позвонила в колокольчик и спросила о причине задержки. Ей ответили, что граф ещё не вернулся с прогулки, а доктор, который обычно злил Анку, когда еда не подавалась вовремя, уехал навестить родственников в соседний городок; мы ждали его возвращения только следующим утром.