Новеллы

Фрау Курцмихель появилась на ужине во всей красе. Она была одета в самые лучшие предметы своего гардероба: коричневое шёлковое платье, свадебный подарок мужа, и жёлтая шаль, привезённая из поместья покойной баронессы, матери баронов. Жена управляющего носила коричневое платье по всем праздникам, а жёлтую шаль – только тогда, когда была в особенно приподнятом настроении. Так было и сегодня. По её многообещающему выражению лица было видно, что, несмотря на всю свежесть и оригинальность, обычно оживлявшие её разговор, она, словно пиротехник, приберегала самое лучшее на конец представления.

За чашкой черного кофе она повысила голос среди всеобщего молчания и сказала: «Могу ли я позволить себе сделать заявление господам баронам относительно особы, которая, правда, далека от Вас, но, тем не менее, хорошо вам известна: она пользовалась гостеприимством достопочтенного покойного хозяина Властовиц некоторое время назад?»

«Кого Вы имеете в виду?» – спросил Фридрих.

«Вы имеете в виду Вашу племянницу, Лину Эпельблю», – заговорил Людвиг с инстинктивной проницательностью влюбленного.

Госпожа Курцмихель решительно поклонилась:

«Моя племянница, конечно, – но уже не Эпельблю, а Клемпе, поскольку она вышла замуж за нотариуса Клемпе в К. три дня тому назад». Людвиг вздрогнул, а Фридрих воскликнул:

«Какого чёрта! За кого? За этого старого ворчуна?»

«За ворчуна», – подтвердила жена управляющего. «Ворчун – это слишком сильное слово, барон; я бы вряд ли осмелилась его употреблять. У нотариуса, конечно, много… крайностей, но он очень хороший человек, барон, и к тому же богатый…»

«Так вот почему», – пренебрежительно вставил Фридрих.

«Не из-за этого, барон… из любви…»

«Из-за любви?» – воскликнул Людвиг.

«Из-за любви», – повторила госпожа Курцмихель, – «к своим нищим родителям и девяти брошенным братьям и сёстрам. Ей разрешили сразу взять троих из них в дом. Таково было её условие; иначе она бы отказалась. Боже мой, если бы ей позволили следовать велению сердца… всё было бы иначе… совсем иначе… совсем иначе…»

Госпожа Курцмихель была тронута; Её обычная сдержанность покинула её, и она, охваченная сочувствием и волнением, заключила: «Мне следовало бы… это неправильно, но теперь, когда жертва принесена, всё кончено, врата брака за ней захлопнулись… её сердце, барон, осталось здесь».

«Как? Где? Во Властовиц?» – спросил Фридрих, опешив, и Людвиг встал и вышел из комнаты.

«Но, сударыня, – сказал управляющий, – такие внутренние дела не представляют интереса для…»

«Госпожа Курцмихель, – перебил Фридрих, который стал очень серьёзным, – я хотел бы поговорить с вами наедине». Госпожа Курцмихель покраснела, и её муж, как всегда сдержанный и тактичный, тут же ушёл.

На какое-то время в зале воцарилась глубокая тишина. Фридрих потёр лоб и глаза, безжалостно потёр усы и наконец начал:

«Не могли бы вы мне сказать… сейчас?»

«Приказывайте, барон», – сказала госпожа Курцмихель.

«Ну да», – он избегал её взгляда, – «скажите мне – не смущайтесь: кто, знаете ли, тот объект, который ваша племянница…»

«Господин барон, этот вопрос…» – пробормотала госпожа Курцмихель, совершенно поражённая таинственной важностью, которую, казалось, имели для барона сердечные дела Лины Эпельблю. После очередной паузы Фридрих произнёс совершенно непривычно мягким голосом:

«Умоляю вас, не смущайтесь, доверьтесь мне, госпожа Курцмихель, – кто объект, вы знаете…»

«Барон, вы говорили о доверии», – ответила госпожа Курцмихель, слегка согнув плечи и сложив руки на коленях, совершенно беспомощно и отказавшись от всякого сопротивления… «Если вы говорите о доверии, барон, то всё, я могу ответить лишь очень просто и лаконично: дело в писце…»

«Не мой…» – почти огрызнулся барон в первом же удивлении. – «Смотрите, писец, так писец!» Он почувствовал себя странно. Радостно, конечно, но никто не может представить себе более омрачённой радости. Он глубоко вздохнул, словно освободившись от тяжкого бремени, и бросил взгляд, полный мучительной нежности, на дверь, из которой только что появился Людвиг. «Госпожа Курцмихель, – сказал он, – не окажете ли вы мне одну услугу?»

«О, барон, какую власть имеет честная женщина…»

«Я бы не стал обращаться к нечестной», – вмешался Фридрих, придвигая свой стул ближе к ней и глядя на неё с неописуемой добротой и искренностью.

«Прошу вас об одолжении: если мой брат спросит вас: кому в действительности отдала своё сердце госпожа Лина, отвечайте: это тайна, и, госпожа Курцмихель, Вы скорее умрёте, чем откроете ему правду. Поклянётесь ли вы мне в этом, госпожа Курцмихель?»

«Обещаю, – сказала высокая женщина, поднимая голову, словно бесстрашный солдат под градом пуль, – обещание – это клятва, барон».

«Почему я прошу вас об этом, – ответил он, – я должен – пожалуйста, не обижайтесь – сохранить это в тайне от Вас сейчас и навсегда».

Жена управляющего ответила просто и благородно: «Барон, мне не нужно знать…»

С неподдельным восхищением Фридрих протянул ей руку:

«Я верю вам, вы отважная женщина!» – воскликнул он, вставая. «Я всегда говорил, что в вас есть что-то такое – что-то древнее, госпожа Курцмихель, что-то римское».

Госпожа Курцмихель поклонилась и вышла из зала; буря чувств захлестнула её. Фридрих вышел на аллею за замком, где его брат, без шляпы и бурно жестикулируя, носился взад и вперёд и приветствовал его словами:

«Всё пропало! – и кто виноват? – Ты!.. Ради тебя я упустил своё счастье, моё и счастье девушки, которая так безмерно меня любила…»

«Которая любила тебя – да, да», – повторил Фридрих, думая про себя: бедняга!

4