Новеллы

2

«В отличие от многих бывших сверстниц моего круга, должна сказать, что у меня гувернантки были с колыбели. С детства я слышала: «Учись, чтобы могла учить других; следуй верным путём, чтобы показать его и другим. Благосостояние, которым ты сейчас наслаждаешься, может закончиться для тебя, как только закроются глаза твоего отца. Тогда тебе придётся обеспечивать себя самостоятельно. Память о родительских советах и примере – единственное богатство, которое ты унаследуешь на своём жизненном пути».

Мне было восемнадцать, когда умерла моя мать. Вскоре за ней последовал мой отец, и я осталась совсем одна на белом свете. Я уже достаточно старая женщина и моя память мне временами изменяет, но ощущение, которое я испытала, после погребения отца, переступив порог нашей квартиры, до сих пор остается одним из самых острых, я до сих пор его чувствую».

Я взглянула на нее. Она не прекратила вязать, прилежно и безмолвно, как обычно. Она сидела, выпрямившись как свеча, крепко прижав руки к телу, в облегающем черном платье, в высоком белом чепце и с локонами по обе стороны лба, которые выделялись на фоне белоснежных очертаний только серебристым отблеском, лежащим на них.

«Мне не дали времени предаваться печали», – продолжала она. «Через несколько недель после смерти отца опекун, назначенный мне, определил меня гувернанткой в один из самых знатных наших домов. Должность была блестящей во всех отношениях. Всего лишь одна воспитанница, семилетняя девочка, абсолютный авторитет гувернантки, чрезвычайно выгодные условия в настоящем и, если я выполню свою задачу – обеспеченное будущее».

Родители моей маленькой Анки произвели на меня исключительно благоприятное впечатление, когда меня представили им. Оба молодые, красивые и любезные. Оба обладали той очаровательной учтивостью, которая подразумевалась сама собой, по крайней мере, в то утонченное время. Мне, простому ребёнку среднего класса, они казались полубогами среди своей роскоши, превосходившей всё, о чём я когда-либо слышала или мечтала. Я находила вполне естественным то, что существо, столь похожее на ангела, как моя графиня, могло лишь мельком бросить на нас взгляд, и что нельзя было сказать такому небесному видению запросто: «Остановись, дай мне на тебя насмотреться от души». Мне даже в голову не приходило представить, что она будет сидеть в детской и кроить кукольную одежду, играть с юлой или вытирать чернила с мизинца после урока письма. Она казалась слишком неземной для таких дел.

«Простите!», осмелилась я возразить. «Это было юношеское увлечение. Если человек достаточно земной, чтобы произвести на свет ребёнка, он также достаточно земной, чтобы заботиться о нём… А, что касается красоты, то я готова поспорить, что вы были по меньшей мере так же красивы, как ваша графиня».

«Нет!» – ответила надворная советница. «В то время, конечно, восхищались многими лицами, менее красивыми, чем моё, но никто не мог сравниться с графиней – за исключением сказочных принцесс и ангелов. Тем не менее, было в ней что-то, что омрачало мою радость, глядя на неё: болезненная бледность, выражение усталости, которое с каждым днём становилось всё более явным. Конечно, эта усталость была естественным следствием образа жизни графини. Напряженная, изнурительная жизнь, поистине труд самого тяжёлого рода, не отняли бы у молодой женщины больше, чем удовольствия, которым она предавалась. Это был год женитьбы императора Франца на эрцгерцогине Луизе фон Эсте. Безумие наслаждений охватило легкомысленную Вену. Славный город возмещал горе, в которое он был ввергнут ударами судьбы, недавно обрушившимися на Империю. Моей графине нельзя было пропустить ни один праздник; она была в высшей степени тем, что в то время в обществе, называли «репандитом», то есть «распространителем», и я часто думала с тихой горечью: Вы будете «растрачивать» себя до тех пор, пока ваш последний вздох не будет потрачен на служение никчемным развлечениям.

Карета, развозившая господ по домам, никогда не подъезжала к дому раньше трёх-четырёх часов утра. Грохот экипажа и стук копыт всегда будили маленькую Анку. Она поднималась с кровати и смотрела вниз, во двор, куда выходили наши окна. Искры, которые высекали полозья саней, высоко взлетали, и вокруг от факелов клубился дым. Там, внизу, было шумно, а в противоположном крыле дворца две высокие фигуры бесшумно скользили мимо широких арочных окон коридора, входили в ярко освещённый зал и исчезали за двустворчатыми дверьми, которые заранее открывали лакеи.

Анка тогда регулярно начинала плакать и тосковать по отцу, к которому она испытывала больше привязанности, чем к матери. «Я хочу сказать ему спокойной ночи! Но я хочу сказать ему спокойной ночи только один раз… Но я хочу сказать ему спокойной ночи… пустите меня!» – стонала она, и её невозможно было успокоить. Я говорила с ней, умоляла, приказывала, ругала и угрожала… да, это помогало! – чтобы почувствовать себя обессиленной до обморока перед малышкой, и ничего больше. Она не унималась, до тех пор, пока окончательно не теряла голос, и засыпала только от изнеможения.