Новеллы

Слова графа заставили меня о многом задуматься. Я не считала его настолько слепым, чтобы видеть в дочери полную противоположность той, кем она была в действительности: добрым, любящим ребёнком. Сердце моё сжалось, когда я представила, какое горькое разочарование он рано или поздно испытает в существе, которое обожает больше всего на свете.

Боже мой! В чём заключалось богатство этого человека? Что поддерживало его и утешало в пережитом им великом несчастье? Безумие и ещё раз безумие! Вера в любовь и верность жены объясняла его воспоминания; вера в доброту своего ребёнка мерцала над его жизнью, как мягкий свет. Глубокая жалость наполнила меня и в то же время безграничное благоговение. Этот человек, конечно же, мало думал о себе; благородные качества, наполнявшие его, открывались ему только в других… О! Мой друг, мир смеётся над обманутыми – я преклоняю перед ними колени… Я не могла смотреть на моего графа, не могла думать о нём, не говоря себе: «Ты храброе сердце! Из твоей честности проистекает твоя вера, из твоей чистой души – твоё доверие, твоё благосклонное предубеждение… Бедный, как ты богат!

Я жалела его и восхищалась им, и теперь верила, что смогу сделать то, что раньше казалось мне невозможным: полюбить его ребёнка и научить его любить. Он не должен был обладать лишь воображаемыми благами; то из них, что было доверено мне, должно было стать для меня поистине ценным, и я мечтала сказать себе, когда однажды верну его ему в руки: «Теперь твой ребёнок похож на того, каким ты его создал».

Тогда-то я и вела свою первую серьёзную битву с маленькой девочкой. Боже, мне пришлось хуже, чем Моисею в Синайской пустыне. Дважды он стучал по камню – сколько раз я это делала, невозможно сосчитать, и как тщетно, невыразимо. Я заставляла себя быть с Анкой суровой, но она переставала быть враждебной, когда ей казалось, что она на меня не производит впечатления. Теперь же, полностью вдохновлённая своими новыми решениями, я начала относиться к ней дружелюбнее, и мгновенно, словно ломается нож или щёлкает курок винтовки, она сменила безразличие на вызывающее и язвительное поведение. «Я прекрасно понимаю, что ты пытаешься втереться ко мне в доверие, – бросила она мне однажды, – но это тебе не удастся». Чем снисходительнее я обращалась с ней, тем больше она раздражалась. Я видела, что Франсин намеренно настраивает её против меня, но не могла понять, какими способами. Поведение слуг во многом было для меня столь же загадочным. Каждый из них казался раболепным и подобострастным, когда встречался со мной наедине, чопорным и смущённым в присутствии своих спутников. Казалось, все искали моей благосклонности, и все также старались не признавать этого. Только доктор оставался прежним. Он не был ни многословным, ни благовоспитанным человеком. Он редко говорил «пожалуйста» или «спасибо». Он давал свои медицинские советы кратко и презирал тех, кто к ним не прислушивался. Ему не хватало необходимого терпения, к бедным и слугам, он всегда был готов отвернуться, если они осмеливались усомниться в эффективности его лекарств или мудрости его рекомендаций. Однако он вознаграждал слепую веру и послушание неустанной, самоотверженной заботой, и его пациенты процветали. Он был моим верным другом с того дня, как я вошла в дом, до того дня, когда я покинула его, и даже тогда его отношение ко мне оставалось неизменным.

Однако все мы жили в ужасном напряжении, и лишь скудные вести доходили до нашего забытого уголка земли. Граф был крайне расстроен. Он всё ещё страдал от сильной боли, которую не всегда мог сдержать, и ворчал про себя. Болезнь казалась ему своего рода позором для мужчины. И особенно сейчас, в эти дни, когда ему хотелось бы вскочить на коня и поскакать вслед за эрцгерцогом, шедшим во главе основной армии через Богемию к Регенсбургу. Как же понятна была эта тоска, как хорошо я её понимала! В юности он служил под началом эрцгерцога Карла, участвовал в кампании 1799 года; его славные воспоминания были связаны со Штокахом, Цюрихом и Мангеймом; он преклонялся перед героем, которому был обязан ими. Из некоторых его высказываний мы узнали, или, скорее, догадались, что он ещё поздней осенью принял решение участвовать в новой кампании, и что Стефан уже провёл все подготовительные мероприятия для возвращения его в армию. Теперь Стефан написал: «Приезжай!» и указал место, куда должен быть отправлен военный отряд, а граф сидел там, в своем одиноком замке, не в силах держать рукоять сабли или сесть на коня, и вместо желанной битвы с храбрыми врагами он вел унизительную битву с жалкими недугами.