Новеллы

Итак, я быстро привела всё в порядок, велела принести медикаменты и поставила перед кроватью ведро со льдом, подошла к кровати и отдернула полог. Граф лежал на спине, восково-бледный и неподвижный, но не без сознания, а в том тупом, тяжелом сне, в который погружаются сильные люди, преодолев физическую боль. Кровь запеклась вокруг раны на лбу, которая казалась небольшой и глубокой, образовавшейся от падения на острый камень. Поврежденная рука распухла довольно высоко и лежала поверх одеяла. Я разрезала рукав его рубашки надвое и приступила к уходу за больным. Раймунд преданно стоял рядом со мной, пока мог сопротивляться сну. Но, когда он просто следовал моим указаниям, словно мечтатель, и полчаса раздувал угасающий огонь в камине, когда он начал класть компрессы на подушку и на одеяло, а не на ноги и руку графа, я поблагодарила его за помощь и позволила ему спокойно отдохнуть, он тут же упал, как бревно. Тем временем у моего пациента начался жар, он стал бредить, дыхание стало прерывистым; ледяные компрессы, которые я прикладывала к его лбу, я снимала через несколько минут, от них шёл пар. Так приблизилась полночь.

Я не боялась усталости или сонливости; волнение и тревога защищали меня от этого. Однако от постоянного контакта со льдом мои пальцы совершенно онемели; мне пришлось дать им время согреться и разбудить Раймунда, чтобы он мог меня сменить. Я уже собиралась подать ему руку, как обернулась и вдруг почувствовала, что меня удерживают. Граф взял меня за руку. «Зитта!» – позвал он жену по имени – «Зитта! Зитта!» – и, слегка приподняв голову, посмотрел на меня широко открытыми глазами… глазами, которые, конечно же, видели только то, что в них отражал жар. Но я всё ещё была очень напугана, больше не двигалась, словно каменная, и проклинала своё глупое сердце, которое заколотилось – громко, как мне показалось, так громко, что его можно было услышать… Больной улыбнулся, его губы зашевелились, и он прошептал слова любви и нежности. Он откинулся на подушку, прижавшись щекой к моей ладони, закрыл глаза и уснул. Еще несколько быстрых вдохов, затем его грудь равномерно поднялась и опустилась, и он погрузился в сладкий, освежающий сон.

Но я стояла, не в силах отдернуть руку. Меня охватило лишь одно желание, которое я возносила к небесам горячей молитвой. Господи Боже, не дай ему проснуться! Не дай ему проснуться сейчас, милосердный Боже, иначе я умру от стыда… Колени дрожали, я была измучена, и наконец, чтобы не упасть, мне пришлось сесть на край кровати, думая только об одном: не дай ему проснуться! И тут я пережила один из тех часов, когда каждая секунда становится вечностью. Именно эти часы делают нас старыми; те, кто их не пережил, остаются молодыми до самой смерти. Наконец, мне удалось то, что я пыталась сделать тщетно сотню раз: освободить руку, не разбудив графа. Словно успокоившись, я вздохнула с облегчением, подошла к окну, и увидела, как во двор въехала карета с доктором. Я побежала встречать долгожданного человека, кратко рассказала ему о случившемся и, увидев, что доктор у больного, пошла в свою комнату. Насмешливые замечания, которыми Франсин дразнила меня весь день, оставили меня равнодушной. Я была от природы невосприимчива к подобным мелочным глупостям, но в тот момент это было особенно заметно. Мои горячие молитвы были услышаны, и днём к нам пришёл врач и сказал: «Рука вправлена, и граф обязан Вам тем, что это было сделано без чрезмерной боли».

7

«Граф поправился не так быстро, как ожидал врач. Лишь три недели спустя он снова появился за столом, с повязкой на лбу и с рукой, сломанной в двух местах, с наложенной на нее шиной. Его неловкость раздражала его, а остальное, назначенное для лечения раны на голове, наводило на него скуку. За обедом он оставался у себя в комнате; а после ужина он теперь оставался в гостиной, даже после того, как игра с Анкой заканчивалась. Мы позволили ребёнку не ложиться спать на час дольше обычного, и он не стал нас ругать за это нарушение «нерушимого» распорядка дня. «Расскажи мне что-нибудь», – сказал он однажды вечером маленькой девочке, и она ответила, что не умеет рассказывать, но хочет почитать ему. Он был поражён; он не мог поверить, что она уже умеет читать – ей тогда было восемь лет – и когда она начала читать, его охватило тихое восхищение. Вспышки восхищения светились из его глубоко посаженных глаз, когда они останавливались на мудром и холодном лице читающего ребенка.

Это было для графа! Теперь кое-что для меня!» – воскликнул доктор, когда Анка закончила свой рассказ. Он вынес несколько книг, из которых господа – просто наугад – выбрали «Клятву» Гердера. Воспитанницу отправили спать, и воспитательница начала читать вслух. Граф уже не был таким уж благодарным слушателем, как прежде, но слушал меня, и с тех пор вечера чтения стали обычным делом. Анка регулярно читала полчаса, я – целый час, и я с удовольствием наблюдала, как мой добрый граф спустя некоторое время мужественно борется с первым зевком. Его лицо приобретало умиротворённое, немного усталое выражение, и когда я закрывала книгу ровно в десять часов, он благодарил меня, заверяя, что книга была очень интересной, и желал спокойной ночи. Она такой и была, ибо мир царил вокруг и внутри меня.

Однажды, после ухода Анки, граф разразился похвалами в адрес своей дочери. Он обнаружил, что она добилась поразительных успехов в учёбе, что её ум с каждым днём всё больше развивается, а сердце всегда было превосходным. «Она хорошая, любящая дочь», – заключил он с некоторым напряжением в голосе, с блаженной убеждённостью, которая меня огорчила. Я промолчала; доктор многозначительно посмотрел на меня. Слова графа были ему на руку; они подтверждали его любимое утверждение: «Родители никогда не судят правильно о своих детях». Он непременно высказал бы своё утверждение и защищал его перед графом, если бы в тот момент его заботило что-то другое, кроме продолжения чтения. Он слишком хотел узнать, пал ли Сид, «утомлённый годами, утомлённый войнами», в схватке с Букаром, и действительно ли добрый конь по кличке Бабьека вернулся с поля боя без героя, чтобы не пропустить ничего, что могло бы помешать удовлетворению его любопытства. Поэтому он удовлетворился уклончивым ответом: «Хорошо? Хорошо? Все дети хорошие, и все дети плохие, в зависимости от того, как на это посмотреть… Читайте; читайте; не будем терять времени».