Новеллы

«Сожалела?» – повторила надворная советница, продолжая усердно вязать. «Признаюсь вам искренне – нет. Сначала я не чувствовала ничего, кроме облегчения от того, что освободилась от человека, чьё присутствие меня пугало. Нет ничего более жестокосердного, чем молодая девушка по отношению к человеку, которого она осудила; а я его осудила. Что я знала тогда о предательстве, которое либо затрагивает честь ближнего, либо нет? Это было предательство, и я страдала за того, против кого оно было совершено, за того, сердце жены которого было украдено. Как бы мало я ни понимала эту женщину, как бы непростительно ни было её преступление в моих глазах, я всё же жалела её. Она, конечно, много страдала и за несколько дней до смерти ей пришлось познать унизительную ревность подчинённого ей существа, возможно, даже подозревая, что Стефан просто играл с ней. Это вряд ли могло пробудить во мне жалость к уходящему, и после его ухода я была в дурном расположении духа. Тем не менее, меня огорчило, когда вскоре вбежала Анка и, с восторженным весельем, спела слова собственного сочинения на мотив «Pulverstofferl»: «Они уходят, они уходят, они идут на войну».

«Что же ее так насмешило?» – вставила я.

«Полагаю, дело было лишь в серьёзности, которую она видела на лицах всех. Да, она была замечательным ребёнком, но выросла такой ничем не примечательной женщиной… Я же говорила, что ответ, который она однажды дала мне о своей кукле, был пророческим. Ведь даже позже моя Анка никого не любила, кроме отца и пугала. Второй, конечно же, был живым, он был её мужем; он был выбран ею из множества женихов, которых было предостаточно в очереди за наследством. Её отец был против её союза с красивым, но совершенно пустым, холодным мужчиной. Анка настояла на своём, и этого было достаточно. Стала ли она несчастной, я не знаю, но в том, что она делала несчастными других, я имела возможность убедиться сама. Её смерть стала освобождением для её детей и была воспринята ими именно так, хотя эти дети – добрые и сердечные люди. Да, сердечные! Дети Анки и её «принца Чловека Второго». Учёные объясняют нам, почему в определённых случаях свет, соединяясь со светом, создаёт тьму; возможно, они также могут пролить свет на то, почему сочетание холода и холода может дать тепло. «А теперь давайте выпьем кофе», – сказала надворная советница, дёргая за шнурок звонка: «Продолжение следует».

6

Это произошло позже, чем мы ожидали, и надворной советнице пришлось отложить исполнение обещания до следующего свободного вечера. К моей радости, он вскоре появился.

«После отъезда молодых господ, – продолжила она свой рассказ, – граф пришёл к нам в комнату и сообщил мне о своём намерении провести всю зиму в N (Я не буду называть это место). Доктор был против, находя пребывание слишком одиноким, а расстояние до ближайшего города слишком большим, но граф всё же хотел остаться, при условии, что это не будет слишком тягостно для окружающих, особенно для меня. Конечно, я ответила, что моё мнение здесь не имеет значения, но поскольку он хотел его услышать, я могла лишь сказать, что рада быть везде, куда меня ведёт мой долг. Да, моя дорогая, нас тогда воспитывали совсем иначе, чем дам, которые воспитывают детей сегодня. Как бы мне ни хотелось покинуть старое Совиное Гнездо и вернуться к нашему прежнему приятному жилищу, когда мой господин и повелитель был так милостив, что принял во внимание мои пожелания, у меня их больше не было. Он поблагодарил меня несколькими добрыми словами, наклонился к Анке, обнял её, нежно поцеловал и сказал: «Мы останемся здесь с бедной мамой, будем навещать её, почаще приходить к ней на могилу и приносить ей цветы». И когда он это говорил, на его мужественном лице отражалась такая глубокая щемящая и в то же время такая сильная и достойно переносимая им боль, что мне пришлось отвернуться, потому что на глаза наворачивались слезы.

Мы зимовали в замке. Граф покинул парадные покои, выходящие окнами на север, и переехал в те же комнаты на втором этаже, которые мы занимали на первом. Они были самыми гостеприимными во всем доме. Они радушно встречали лучи утреннего солнца и выходили во двор, окруженный стенами, увитыми плющом, украшенный редкими лужайками и группами ландышей. Каменные ворота вели на открытый воздух на горном хребте; его в народе называли «лысиной». Землю покрывали базальтовые блоки, а между осыпающимися скалами росли низкие кустарники и редкая растительность из ароматных трав и удивительно разнообразных мхов. С этой стороны горная равнина плавными волнистыми линиями спускалась в долину. После короткой прогулки можно было попасть в лес, а через него, по ухоженной тропинке, мимо домика лесника, можно было добраться до респектабельного торгового городка.

Жизнь наша была весьма однообразна. Мы с Анкой проводили утро за уроками; граф и доктор присоединялись к нам за завтраком. Игровая комната и гостиная, которыми мы пользовались, находились на первом этаже, отделенные от наших покоев только женской комнатой. После завтрака мы гуляли пешком или ездили по окрестностям и не возвращались домой до наступления темноты. «Человек – зверь, жаждущий удовольствий», – говорил доктор и не позволял нам оставаться в комнате до заката, даже в самую ненастную погоду. Ужин подавали только вечером. С семи до восьми часов граф играл в домино с дочерью, я – в шахматы с доктором, или мы все вместе участвовали в какой-нибудь салонной игре. Потом Анка ложилась спать, и, после того как я укладывала мою русалочку спать, у меня оставалось несколько часов для себя. Честно говоря, иногда они казались мне длинными, и я закрывала глаза над книгой, которую читала, или над письмом, которое писала.