Новеллы

Утром доктор принёс известие о графине. Она внезапно упала в обморок на балу и долго не могла прийти в себя. Подозревали воспаление лёгких. Анка слушала его, наполовину недоверчиво, наполовину удовлетворенно, и несколько раз тихо повторила, словно пытаясь утешить себя: «Моя мама просто больна, просто больна…» Затем она уснула и проспала до вечера. С наступлением темноты все её страхи и тревоги вернулись; они не давали ей спать, как и прошлой ночью, а днём она снова спала. Так продолжалось неделю; утром восьмого дня графиня скончалась. Граф не отходил от неё во время болезни. «Она цепляется за него, как раскаяние за милосердие», – сказала Франсин, которая, с только ей доступной ловкостью, пробралась в комнату больной. Графиня лишь однажды попросила о встрече с Анкой, и когда ей сказали, что она спит, она успокоилась и больше не спрашивала о ней. Граф Стефан бродил по замку, словно отчаявшийся. Он не знал, куда бежать. Если он и совершил тяжкий грех, то щедро искупил его в те дни. По требованию графа ему было велено писать все отчёты о состоянии больной родственникам, особенно матери графини. В растерянности он пришёл ко мне за помощью. «Держать перо» не было его коньком, и он признался в этом без стыда. Само собой разумеется, я предложила ему руку помощи, и он был так измучен, так раскаивался и так благодарен, что мне почти стало его жаль. И тут он столкнулся с тем, с чем, вероятно, никогда раньше не сталкивался: он забыл о себе и о том впечатлении, которое производил; он так и не понял, что он был побеждённым человеком. Жизнь, которую он бездумно и легкомысленно воспринимал как погоню за удовольствиями, вдруг заговорила с ним безмолвно и красноречиво и пробудила его совесть. Он выглядел на десять лет старше, когда в день смерти графини позвал Анку, чтобы отвезти её к отцу. Она сопротивлялась; чтобы увести её, пришлось заверить, что она ни за что не приблизится к покойнице. Вернувшись через полчаса, она ни слова не сказала об отце; тут же начала играть с куклами, разыгрывая целую комедию, и вдруг прервала себя, сказав: «Я слышала, что ребёнок грустит, когда умирает его мать. Почему мне не грустно?» Да, она была удивительная девочка, эта малышка! Я чувствовала себя довольно жалкой, когда она мне задавала вопросы, на которые я часто не знала ответа.

Я снова увидела графа только на третий день после смерти графини, на похоронах. Он выглядел внушающим благоговение в своём великом, гордо несомом горе. Я едва осмеливалась взглянуть на него, а когда он подошёл ко мне и сказал: «Я вручаю Вам Анку», мне хотелось поцеловать ему руку.

После отпевания, состоявшегося хмурым утром, тело графини должно было быть доставлено в семейный склеп в родовое поместье для погребения. Несколько часов спустя мы отправились туда. Графа сопровождали граф Стефан и два брата графини, приехавшие, чтобы отдать последний долг сестре. Мы с Анкой последовали за ними. Часть прислуги была отправлена вперёд, чтобы подготовиться к встрече усопшей госпожи и её сопровождения. Это было совсем не похоже на первое путешествие! Наше путешествие пролегало через суровый, негостеприимный край, на север страны. Медленно, несмотря на частую смену лошадей, мы продвигались по узким лесным и горным тропам в хмурый осенний день, сопровождая покойницу.

5

Полночь миновала, когда мы приблизились к цели нашего похода. Анка давно спала, положив голову мне на колени. Наконец, мы ещё час ехали круто вверх по лесу, в сопровождении эскорта группы людей, посланных встречать нас с фонарями. Наконец мы достигли вершины усеченного горного конуса и быстрой рысью покатили к тёмной массе, чьи очертания размывались в клубящемся тумане. Лишь стройная башня резко и отчётливо выделялась на фоне горизонта, освещённая бледным мерцанием затуманенной луны. Внезапно туман прорезала трещина, во мраке перед нами вспыхнуло пламя, и окна часовни, где служили последнее бдение над гробом графини, засверкали, словно гигантские красные языки пламени.

Вот наши экипажи прогрохотали по деревянному мосту и по подъездной дорожке, достойной замка самого отважного разбойника: высокий, мрачный и совершенно средневековый, освещённый факелами, воткнутыми в железные кольца на чёрных стенах. Слуги-мужчины проводили господ наверх, а женщины приняли меня и Анку. Франсин помогла мне отнести ребёнка, которого никак не могли разбудить, в приготовленные для нас комнаты. Они располагались наверху, и мы добирались до них, блуждая по коридорам, которые казались мне бесконечными. Петерль встретил нас на пороге, пошатываясь, потирая сонные глаза, и невнятно пробормотал, что ужин подан. Мы вошли. Для нас приготовили не просто несколько комнат, а целый ряд – все просторные, неровно расположенные, насколько можно было судить по слабому мерцанию восковых свечей, мерцающих в нишах, обставленные с большой, хотя и давно устаревшей, роскошью. В воздухе витал тот странный запах, свойственный ухоженным, но необитаемым покоям старинных замков, – смесь камфары, мускуса и запаха пыли – благоухающая затхлость, пожалуй, самое подходящее описание. Анку уложили спать, Франсин и горничные ушли, а я, смиренная, стояла перед отведённой ей кроватью, созерцая её с трепетным благоговением. Долго я не могла заставить себя подняться по ступеням, покрытым выцветшим красным бархатом, ведущим в торжественную спальню. С ее богатой, частично позолоченной резьбой, тяжёлыми колоннами и дамасским балдахином, возвышающимся над всем этим великолепием, она была столь же великолепна, сколь и зловеща. Если бы прародительница дома поднялась с горы подушек и уставилась на меня ошеломлённым взглядом, я бы испугалась, но не удивилась. Не раз я возвращалась к Анке, ища ободрения в её мирном сне, пока наконец не решилась сама уснуть. Я не смогла это сделать; я не осмеливалась даже выключать свет, ожидая, что вот-вот девочка проснётся и позовёт меня. Только когда в окно пробились первые лучи восходящего солнца, усталость одолела меня, и я крепко уснула. Анка разбудила меня с обычной для неё бодростью всего через пару часов. Она хотела, чтобы ею восхищались в её чёрном наряде, и хотела сказать, что чувствует нарастающую печаль с тех пор, как носит траур.