Новеллы

Я довольно долго внимала его предостережению. Однако однажды я проигнорировала его, это было тогда, когда графиня неожиданно появилась у нас в комнате, а я делала Анке выговор за одну из её проделок. Её мать выслушала меня спокойно, но посмотрела на меня с таким ледяным удивлением, что моё сердце физически ощутило холод. Когда я закончила, графиня улыбнулась, слегка кивнула и повернулась к девочке, чтобы сказать, что после обеда её позовут в гостиную к бабушке, которая в тот день там обедала. Она протянула девочке руку для поцелуя и испарилась. Я была уничтожена.

Разве Вы не питали когда-то, в раннем детстве, фанатическую любовь и восхищение по отношению к женщине чуть старше себя, которая казалась Вам воплощением всего самого Прекрасного? Это часто случается в юношеском или подростковом возрасте. Именно такое состояние идолопоклонства я испытывала по отношению к своей графине. Я готова была бы подвергнуться пыткам, чтобы заслужить от неё доброе слово, и вот теперь моя несчастливая звезда распорядилось таким образом, что я навлекла на себя её немилость; ибо неудовольствие, полное неудовольствие, светилось на меня жестоким блеском её глаз, которыми она пристально смотрела на меня, пока я говорила, как будто спрашивая: «Что Вы делаете? Вы соображаете?»

Моё раскаяние и смятение были горькими и великими. Но у меня было одно утешение. Если я и была в немилости у хозяйки, то и другим не дозволялось пользоваться её благосклонностью. Она была недоступна для всех своих слуг. Не было страха и перед клеветой; ее не стали бы даже слушать.

Приближалось лето, и мы отправились в деревню. Мы были в пути три дня и две ночи в шести экипажах, запряжённых четвёркой почтовых лошадей. Граф и графиня возглавляли процессию, затем мы с Анкой, а в четырёх следующих экипажах ехали «камергеры», то есть люди, которые непосредственно обслуживали господ. «Кухня» ехала впереди и подавала еду в гостиницах, где мы останавливались. Погода была прекрасная, и радость, охватившая меня, была неописуема, когда мы шагали по открытой зелёной местности. При всём уважении к железным дорогам, они не могли затмить радостное воспоминание о первой поездке, полученной мной в тот год. Но тогда – я знала лишь приятную сторону жизни, ещё не заглянув в глубины её скорби и злобы – я могла тогда лишь непосредственно наслаждаться удовольствием во время шествия, напоминавшего триумфальное шествие знатного вельможи по своим владениям.

Перед каждой почтовой станцией, к которой мы прибывали, уже выстраивались двадцать четыре лошади, которые должны были доставить нас дальше. Форейторы спрыгивали с повозок, распрягали своих измученных, усталых, загнанных лошадей и заменяли их свежими, отдохнувшими. Курьер возглавлял конный экипаж, серебряные гульдены сверкали, и шесть веселых лиц улыбались нам. Почтмейстер подходил к графской карете с фуражкой в руке. Наши слуги перебегали от одной четверки к другой: «Нет лошадей для галопа?» – «Неплохо бы!» – отвечали форейторы, и лошади неслись вперед со всех ног, сопровождаемые звуками рожков, которые во всю мощь своей груди извлекали горнисты. Так мы ехали мимо полей и лесов, мимо цветущих лугов и вдоль мерцающей реки. Малыш-Петерль, паж, сидевший на козлах нашей повозки, пользовался полной свободой во время путешествия и, не дожидаясь разрешения, позволял себе шутить. Анке было над чем посмеяться всю дорогу, и, когда она смеялась, я любила её больше всего; мы обе были в прекрасном настроении и наслаждались восторгом, с которым нас встречали повсюду. Мне и в голову не приходило, что ключ к радости, которую мы сеяли своим приездом, висел на ремешке кожаной сумки, которой был опоясан курьер. На третий день, в день, когда мы должны были прибыть в пункт назначения…

«Где это было?» – перебила я надворную советницу. «Я путешествую с вами, сударыня, как в сказке, и понятия не имею, где я и куда вы меня везёте».

«Вы этого не узнаете, по крайней мере, от меня», – ответила она. «В отличие от всех хороших рассказчиков, стремящихся придать своим историям чётко прорисованный фон, яркий местный колорит, я всеми силами стараюсь не давать Вам заблуждаться относительно обстановки и места, где разворачивался мой маленький роман. И я признаю ещё кое-что совершенно неуместное и осуждаемое всеми знатоками искусства: я буду говорить о судьбе так, словно она была предрешена.

Судьба, очевидно, управляла моей юностью. Она же дала мне первый значительный намёк в образе отвратительного, крайне прозаичного почтового отделения – под крышей этого самого почтового отделения все и случилось позже».

3

«Итак, на третий день, – снова начала жена надворного советника, – после путешествия звёздной ночью мы попали под проливной дождь. Он с упорно лил над широкой долиной, на которой раскинулся приветливый городок. Повозки грохотали по ухабистой каменной мостовой, громыхали, рассекая глубокие лужи, и, наконец, свернули во двор почтовой станции, где нам предстояло сделать предпоследнюю остановку. Двор, хотя и был довольно просторным, но на нём стояли десятки повозок, а сам он был затоплен. Почтовые акулы и наши фургоны заполонили ворота, и приблизиться к тротуару перед домом было невозможно. Настоящий фургонный форт преграждал путь. Слуги кричали, форейторы ругались, некоторые извозчики игнорировали всех, а другие проявляли готовность убраться с дороги. Но суматоха была слишком велика; попытка справиться с ситуацией, только усугубляла ее. Граф потерял терпение, и вдруг мы увидели, как он по щиколотку вязнет в грязи, неся графиню на руках

в помещение, то есть к порогу дома. Точно так же Маленький Петерль перенёс под крышу смеющуюся и ликующую Анку. Я приготовилась последовать за ней, уже ступив на последнюю ступеньку кареты, и с глубочайшим сожалением бросила взгляд на свой башмак и чулок. Вдруг из дома раздался громкий, почти испуганный крик: «Стоп! Стоп! Подождите!… Вы же не будете..?..» И тот самый человек, с которым я обменялась меньше чем двадцатью словами за все время пребывания в их доме, мой суровый хозяин, подскочил, без церемоний схватил меня и, словно иначе и быть не могло, понёс, надёжно укрытую под своим плащом, под проливным дождём, к лестнице, где с вежливым поклоном поставил меня на ноги.