Новеллы

Родители моей маленькой Анки произвели на меня исключительно благоприятное впечатление, когда меня представили им. Оба молодые, красивые и любезные. Оба обладали той очаровательной учтивостью, которая подразумевалась сама собой, по крайней мере, в то утонченное время. Мне, простому ребёнку среднего класса, они казались полубогами среди своей роскоши, превосходившей всё, о чём я когда-либо слышала или мечтала. Я находила вполне естественным то, что существо, столь похожее на ангела, как моя графиня, могло лишь мельком бросить на нас взгляд, и что нельзя было сказать такому небесному видению запросто: «Остановись, дай мне на тебя насмотреться от души». Мне даже в голову не приходило представить, что она будет сидеть в детской и кроить кукольную одежду, играть с юлой или вытирать чернила с мизинца после урока письма. Она казалась слишком неземной для таких дел.

«Простите!», осмелилась я возразить. «Это было юношеское увлечение. Если человек достаточно земной, чтобы произвести на свет ребёнка, он также достаточно земной, чтобы заботиться о нём… А, что касается красоты, то я готова поспорить, что вы были по меньшей мере так же красивы, как ваша графиня».

«Нет!» – ответила надворная советница. «В то время, конечно, восхищались многими лицами, менее красивыми, чем моё, но никто не мог сравниться с графиней – за исключением сказочных принцесс и ангелов. Тем не менее, было в ней что-то, что омрачало мою радость, глядя на неё: болезненная бледность, выражение усталости, которое с каждым днём становилось всё более явным. Конечно, эта усталость была естественным следствием образа жизни графини. Напряженная, изнурительная жизнь, поистине труд самого тяжёлого рода, не отняли бы у молодой женщины больше, чем удовольствия, которым она предавалась. Это был год женитьбы императора Франца на эрцгерцогине Луизе фон Эсте. Безумие наслаждений охватило легкомысленную Вену. Славный город возмещал горе, в которое он был ввергнут ударами судьбы, недавно обрушившимися на Империю. Моей графине нельзя было пропустить ни один праздник; она была в высшей степени тем, что в то время в обществе, называли «репандитом», то есть «распространителем», и я часто думала с тихой горечью: Вы будете «растрачивать» себя до тех пор, пока ваш последний вздох не будет потрачен на служение никчемным развлечениям.

Карета, развозившая господ по домам, никогда не подъезжала к дому раньше трёх-четырёх часов утра. Грохот экипажа и стук копыт всегда будили маленькую Анку. Она поднималась с кровати и смотрела вниз, во двор, куда выходили наши окна. Искры, которые высекали полозья саней, высоко взлетали, и вокруг от факелов клубился дым. Там, внизу, было шумно, а в противоположном крыле дворца две высокие фигуры бесшумно скользили мимо широких арочных окон коридора, входили в ярко освещённый зал и исчезали за двустворчатыми дверьми, которые заранее открывали лакеи.

Анка тогда регулярно начинала плакать и тосковать по отцу, к которому она испытывала больше привязанности, чем к матери. «Я хочу сказать ему спокойной ночи! Но я хочу сказать ему спокойной ночи только один раз… Но я хочу сказать ему спокойной ночи… пустите меня!» – стонала она, и её невозможно было успокоить. Я говорила с ней, умоляла, приказывала, ругала и угрожала… да, это помогало! – чтобы почувствовать себя обессиленной до обморока перед малышкой, и ничего больше. Она не унималась, до тех пор, пока окончательно не теряла голос, и засыпала только от изнеможения.

Я сидела у её кровати в растерянности, чувствуя, что я до нее не доросла. Она была избалованной, властной и умной; ей требовалась строгость, на которую я не могла решиться по той простой причине, что не могла полюбить свою ученицу. И не полюбила, как бы я к этому ни стремилась. Моей строгости не хватало противовеса; она легко могла перерасти в суровость. Однако при любых обстоятельствах с этой малышкой было бы трудно. Её содержали в странных условиях. Ей позволяли вершить королевский суд. Я забыла сразу сказать, что в доме было невероятно много слуг. Любое, даже самое ничтожное дело поручали специально приставленному человеку. Например, бывшая няня Анки, ничем не занималась, кроме как зажигала по вечерам ночник в нашей спальне. Была и старая сиделка, чьей единственной обязанностью было поддерживать порядок в кукольном гардеробе. Горничная, которой помогали две помощницы, занималась гардеробом «живой куклы». В нашем распоряжении были две служанки и один камердинер; для меня это была Злая Семерка! Они составляли эдакий небольшой народец, который моя Анка хлестала бичом, словно молодая рабовладелица, или с которым она общалась слишком уж интимно, в зависимости от настроения. Все обитатели дома были слугами, правнуками, внуками и детьми верноподданных, которые служили еще при предках графской четы. Одни управляли лошадьми, другие накрывали на стол, третьи укладывали парики. Они возмущались, когда я отчитывала их за тиранию «маленькой графини». «У такого ребёнка – говорили служанка и управляющий, – «ещё нет ни капельки ума». В самом деле, если бы это зависело от них, ребёнок никогда бы не смог обрести разум, хотя ее овальная головка с большим, высоким лбом была так полна разума, что это часто пугало меня. Мы вели молчаливую войну, она и я. Она меня терпеть не могла, но разговаривала со мной лучше, чем с кем-либо другим. Она любила учиться и была в этом исключительно хороша, и только я могла её чему-либо научить. Она обожала слушать истории, а я знала их много! Она любила играть так же сильно, как и учиться, и какой неисчерпаемый запас ресурсов был в моём распоряжении! Так она добивалась моего расположения, как бы мало ей ни хотелось завоевать моё сердце и как бы ни хотелось ей причинить мне какую-нибудь неприятность, например, оскорбить, за что она не могла быть ответственна. Хитрость и злоба, которые она проявляла в таких случаях, часто вызывали во мне чувство, близкое к отчаянию. Я бы всё отдала, чтобы мне позволили хоть раз обратиться за советом к её матери, хоть раз поговорить с графиней о ребёнке, но мой опекун настоятельно предостерегал меня от этого. «Наказывайте, если необходимо силой, если нет другого выхода – физически, делайте то, что считаете правильным, только никогда не жалуйтесь на нее, это будет считаться непростительным; никто не хочет слышать жалобы на своих детей», – с этими словами он ушел, предоставив меня моему новому месту службы.