Новеллы

Фрау Курцмихель как раз слушала рассуждения Фридриха и мужа о предстоящей стрижке овец с пониманием и интересом, как ко всем серьёзным вопросам, чему, прежде всего, она и была обязана своей репутацией исключительно умной женщины. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы направить полет своих мыслей в новое русло, вызванный замечанием Людвига, словно свалившимся с неба. Однако, как только ей это удалось, на её большом, полном достоинства лице появилось выражение нежной благожелательности. Она одобрительно тряхнула локонами, которые были неотделимы от воскресного чепчика, и сказала: «Хороший ребёнок! Благовоспитанный, домашний… признаю». Похвала строгой дамы была бесценным моральным свидетельством.

На это Людвиг сказал: «Так-так», и потирал руки с каким-то исступленным энтузиазмом, который для него был признаком высшего удовлетворения, истинного блаженного экстаза. Всего несколько месяцев спустя он объявил брату однажды вечером, что его твёрдое, непоколебимое желание, несокрушимое никакими соображениями, никаким сопротивлением, никакими препятствиями – короче говоря, ничем на свете – жениться на Лине Эпельблю. Когда он упомянул это имя, Фридрих бросил на него взгляд, полный негодования и дикого презрения, но тут же снова опустил глаза в книгу перед собой. Это был «Иуда, Бронзовый Шлем», его любимая книга. Опершись локтями о стол, сжав кулаки и прижав их к вискам, он продолжал читать со страстным вниманием. Людвиг тоже скрестил руки, выгнул спину, и пристально, не мигая, уставился на брата. Лицо его становилось всё краснее и краснее, морщины на лбу сжимались всё более угрожающе, но тот читал – и молчал. Тут Людвиг пронзительно вскрикнул: «Ха-ха!», откинулся назад и начал насвистывать.

«Не свисти!» – яростно крикнул Фридрих, не поднимая глаз.

«Не кричи!» – громко возразил Людвиг, быстро и громко добавив: «Что ты имеешь против моей женитьбы? Мне совершенно всё равно, но я хочу знать!»

Фридрих отложил книгу. «Я ничего не имею против твоей женитьбы!» – сказал он. «Женись, на ком хочешь, хоть на батрачке, мне всё равно!.. Только…» – его лицо приняло выражение холодной жестокости; он торжественно поднял руку, разделявшую его с братом, – «только: каждому своё! – В жизни есть ступени. – Тебя тянет к низшим, меня – к высшим…»

«Что?» – перебил его Людвиг с вызывающей насмешкой. «Что есть в жизни? – Ступени?»

Фридриха было не остановить; Он продолжил тем властным тоном, который умел использовать в решающие моменты: «Моя жена здесь, твоя там. Я не потерплю их общения. Моя Юзефа никогда не переступит порога дома урожденной Эпельблю.»

«Надеюсь!» – воскликнул Людвиг. «Общение с надменной аристократкой – нет уж, спасибо. Моя жена не должна догадываться, что существуют глупцы, которые считают себя особенными, потому что их предков можно перечислить!»

«А почему это возможно?» – вмешался Фридрих. «Потому что предки отличились, не затерялись в толпе – вот почему их можно перечислить».

«Совпадение!» Младший барон фон Гемперляйн ответил: «Что они смогли отличиться; что благоприятные обстоятельства сохранили память об их почётном или постыдном поступке в народе… Достаточно деяний – почитайте историю – достаточно событий, преобразивших мир, чьих творцов никто не знает… А, как насчёт потомков этих людей? Можешь ли ты поклясться в том, что наш Антон Шмидт не потомок автора прекраснейшего немецкого гимна богам или одного из избранных готских королей? Можешь ли ты в этом поклясться?» – спросил он, пронзительно глядя на брата. Тот, немного смутившись, пожал плечами и сказал:

«Смешно!»

«Смешно? Я скажу тебе, что смешно. Смешно пользоваться почестями, которых заслуживают другие. Это более чем смешно; подло присваивать плоды чужого труда!»

«Чужого? Разве мои предки мне чужие?!»

«Оставь предков в покое! Неужели ты вечно будешь выкапывать свои претензии для самого драгоценного, что есть, для уважения людей, из самых отвратительных вещей, что есть, из самых мерзких, что есть?.. Фу! Мне это противно!»

Людвиг содрогнулся от отвращения, а затем добавил спокойнее, почти умоляющим тоном:

«Неужели ты никогда не поймешь, что в пользу института дворянства нельзя сказать ничего, кроме того, что сказал прокурор Сегье – оставьте историю в покое! – а в пользу других злоупотреблений сказал: их долгая практика делает их достойными почитания… Или того, что болландисты* говорили в пользу воровства – достаточно прочитать Acta Sanctorum („Деяния Святых“) до сорок четвертого тома…»

«До какого?» – воскликнул Фридрих, возмущённый этой бессмысленной дерзостью.

Брат презрительно улыбнулся и сказал: «Знаешь ли ты, какую цену ты платишь за свою родовую гордость? Это называется самоуважением!.. То, что я есть, то, чем я остаюсь, если у меня отнимут моё имя, моё звание, моё состояние, – вот моя ценность; только на этом я строю свои права; остальное я презираю как дар слепого, бессмысленного случая!»

Оба вскочили на ноги; старший бросился на младшего и схватил его за плечи:

«Чей дар эти плечи? Кому ты обязан этой грудью, этим ростом, который возвышается над обычным человеком на голову? И тем, что в твоей груди бьётся честное сердце, и тем, что в твоей голове живут идеи – глупые, конечно, но всё же идеи – кому ты всем этим обязан? Случай ли тебе это дал или предки?»

«От природы!»

«Да, от природы Гемперляйнов!» – торжествующе возразил Фридрих.

«Твой кругозор», – сказал Людвиг после короткой паузы, – «не более обширен, чем кругозор цесарки. Есть неподвижная точка, вокруг которой ты вращаешься, словно тот зверёк на бесплодной пустоши…»

«Цесарка? Животное?» – проворчал Фридрих. – «Может, на этот раз ты остановишься со своими зоологическими сравнениями». «Неподвижная точка, от которой любой осёл…» – Людвиг задержал голос на этом слове, чтобы показать, как мало он внял полученному увещеванию, – «от которой любой осёл, оттолкнувшись, может изменить рациональный мир, это называется предрассудком».

«Людвиг! Людвиг! – перебил его брат. – Подняв руки, заклинаю тебя: не касайся предрассудков… предрассудков!» Он повторил, делая неописуемый, можно даже сказать, нежный акцент на этом слове:

«Вот то, что грубиян называет вежливостью, эгоистическое самоотречение, негодяйская добродетель, атеистическая вера в Бога, блудливый ребёнок – почтение к родителям! Уберите предрассудки, и вы уберёте долг!»