Новеллы

Ужин проходил в тишине. В доме царила унылая атмосфера. Пфаннер всё ещё дулся на жену. Он забрал расписки за все заложенные ею вещи, намереваясь обменять их одну за другой. Бог знает, с какой горечью. Каждый гульден, который он приносил в ломбард, был кражей сберегательной книжки сына; этого будущего состояния, из которого будут оплачены выпускные экзамены и год добровольной службы. Бывали моменты, когда он ненавидел дуру-жену, ответственную за мальчика. Она не могла загладить свою вину, но он мог заставить её искупить вину и заставить страдать. День за днём повторялась одна и та же пытка. День за днём он требовал показать ему хозяйственные расчёты, проверял каждую статью и критиковал каждую. Мастерски жестоко он унижал мать в присутствии ребёнка своим показным презрением. «Тот, кто обманул однажды, независимо от намерения, обманет снова! Нужно остерегаться его».

Измученный, Георг смотрел на неё и посылал воздушные поцелуи за спиной отца. Из-за него он ее унижал; он был невинной причиной её мучений. А она, догадываясь обо всём, что творилось у него в душе, сдерживала себя, стараясь сохранять спокойствие и стойкость перед лицом оскорблений, которые сыпались на ее голову. Муж считал бесчувственность верхом героизма и усугублял ситуацию выражениями презрения. Сегодня, все снова повторилось, как всегда. Агнес едва сдерживала себя, когда резкий звонок в дверь напугал её. Она вскрикнула; Георг тоже испугался. Было так необычно, чтобы кто-то требовал впустить их в дом в такой час.

Нервничаете, как наэлектризованные лягушки», – проворчал Пфаннер. «Вы что, никогда в жизни не слышали звонка в дверь? Узнайте, кто это», – приказал он жене. Она быстро зажгла свечу и поспешила на кухню. Звонок прозвенел во второй раз, ещё более настойчиво, ещё более яростно, чем прежде. Когда Агнес открыла дверь, на пороге стоял высокий, широкоплечий, элегантно одетый мужчина и спросил: «Господин чиновник Пфаннер дома?»

Кто бы это мог быть? Возможно, кто-то из вышестоящих должностных лиц, инспектор или даже главный инспектор?

«Да, он дома, прошу Вас, входите.»

Он прошёл мимо неё, не поздоровавшись; очевидно, он принял её за горничную, и он был в некотором смысле прав. В сером, выцветшем платье из перкаля и стоптанных туфлях её вряд ли можно было принять за жену императорского и королевского чиновника. Она вежливо распахнула дверь перед незнакомцем, вернулась на кухню и услышала, как муж произнёс совершенно почтительным тоном: Господин Обернбергер? Чем я обязан такой честью?» Обернбергер закрыл за собой дверь; горничная не должна была подслушать разговор между ним и Пфаннером.

«Вам вряд ли понравится мой визит», – ответил он взволнованным тоном. «Я пришёл пожаловаться».

Хо-хо! Это попахивало неприятностями. У Пфаннера была нечистая совесть. Неужели одно из его пренебрежительных замечаний в адрес Обернбергера было донесено «слесарю»? Может быть, кому-то из начальников, которые его высоко ценили? Проклятая история! Пфаннер скрыл своё смятение за особенно раздражённым видом: «Выкладывайте, не смущайтесь. Я слушаю Вас», – сказал он.

Георг вскочил и принес стул. Обернбергер сел. Он посмотрел на мальчика, который стоял перед ним с опущенными глазами и судорожно переплетенными пальцами, строго и испытующе. «Господин Обернбергер! Господин Обернбергер!» – тихо и умоляюще произнес Георг. О, если бы он подумал о господине Обернбергере раньше, он бы не стал драться с его сыном.

Господин Обернбергер всегда был так добр к нему при встрече, и недавно, когда он приехал на машине забирать Пепи из школы, он пригласил Георга поехать с ними вместе. Было бы блаженством принять приглашение, но он не осмелился. Отец предупредил его, что «нельзя принимать никакие одолжения».

Чем дольше Обернбергер смотрел на Георга, тем мягче становилось его лицо, и вот он обратился к нему: «Ты знаешь, я уже шёл к директору жаловаться на тебя! Но я не хочу портить тебе хорошую оценку по поведению и удовольствуюсь домашним наказанием, которое твой отец наверняка применит, когда услышит о случившемся».

«Господин чиновник, – обратился он к Пфаннеру, – Георг сегодня после школы напал на моего сына и поколотил его, а другие тоже вмешались, и мой Пепи вернулся домой весь израненный, а под правым глазом у него был такой синяк и глаз так опух, что он не мог ни читать, ни писать. И это произошло без малейшего повода для ссоры».

«Никакого повода?» – повторил Пфаннер, приподнимаясь со своего места, словно хотел наброситься на сына.

«Причина была», – Георг скорее выдохнул, чем произнес. «Он сказал мне, что я зубрилка. „зубрилка“ происходит от „зубрить“, а зубрилки относятся к группе детей», сказал он.

Пфаннер замолчал и снова выпрямился в кресле. Обернбергер был потрясён. «Это правда?» – спросил он, и Георг заверил его: «Правда».

«Вон!» – внезапно крикнул ему Пфаннер, указывая протянутой рукой на кухонную дверь.

Мать стояла у печи, дрожа всем телом, гадая, какое новое несчастье могло постичь её Георга. Он подбежал к ней, бледный как воск, и зеленоватые тени расползлись от его носа к уголкам рта:

«Мама, мама!» – повторял он. – «Что теперь со мной будет?»

Однако в гостиной произошло неслыханное: Пфаннер простил сына. Мальчик был застенчив по натуре и слишком мягок для мальчика-подростка. Раз уж он вспылил, значит его, должно быть, здорово спровоцировали. Он был абсолютно честен, заверил его отец, зная, насколько он прав. «Вы можете сказать то же самое о своём Пепи?» – спросил Пфаннер, придавая своему лицу то самое военное выражение, которое он приобрёл, получив звание капрала всего через несколько месяцев службы.

Добродушный Обернбергер всё ещё находился под впечатлением страха смерти на лице Георга. Высокий, крепкий мужчина растаял в присутствии маленького, пылкого Пфаннера. Гигантский снеговик рядом с кучей тлеющих углей. У него не было оснований полагаться на правдивость своего Пепи, и, не желая в этом признаваться, он молчал.

«Спросите по совести своего Пеппи, действительно ли мой сын ударил его без причины», – сказал Пфаннер. «Лицом к лицу с мальчиком, в нашем присутствии, он должен повторить это. Если он это сделает, я приглашу Вас на казнь, подобной которой здесь ещё не было, хотя я и так не щажу своего мальчика».