Новеллы

«Твоя цель будет высокой!» – воскликнул Пфаннер. Ты уже не ребёнок, и я могу сказать тебе, что цель, которую ты должен поставить перед собой – стать государственным деятелем. Той личностью, которая блистательным умом и твёрдой рукой победит демонов раздора, раздирающих нашу родину, кто вложит великий лозунг «Равные права для всех» из наших уст в наши сердца и воплотит этот лозунг в жизнь, сделав нас едиными, великими и счастливыми. Представь себе человека, способного на это! Он станет спасителем, искупителем, кумиром своего народа».

Георг слушал с изумлением. То, что отец говорил с ним как с равным, наполняло его безмерной гордостью. Его пошатнувшаяся было вера в себя пробудилась. «Быть порядочным человеком – это много, и посредственность может этим довольствоваться», – сказал, среди прочего, отец. «Человек необычайно одарённый обязан себе и другим стать великим. Для него всё дело в силе воли, в непоколебимой решимости…»

В тот вечер он не мог заснуть. Слишком яркими предстали перед его глазами картины будущего, нарисованные отцом. Однако он не имел никакого представления о работе государственного деятеля; пока что он видел себя на трибуне, перед собравшимися, которые встречали его насмешками, с враждебностью, пылающей в каждом взгляде, с написанным на каждом лице «нет!». И вот он начинает говорить, и постепенно крики стихают, а завистливое выражение исчезает с лиц. Участие и одобрение становятся оживлёнными и начинают проявляться, сначала спорадически, затем всё чаще и, наконец, становятся совершенно единодушными. Он пленил слушателей силой своих слов. И все они, от первого до последнего, увидели в нём своего лидера и последовали за ним охотно и с радостью, ибо поняли, что ему нужны добро и мудрость, а путь, по которому он их ведёт, – путь к их спасению. В последующие свои походы в школу он больше не останавливался у Саломона. Он лишь коротко здоровался с торговцем, отвечая на его дружеские кивки и поклоны. Однако один раз он всё же задержался. Саломон посмотрел на него слишком серьёзно и спросил слишком меланхолично: «Я что-то сделал тебе, юный господин? Ты сердишься на меня?»

«О чём ты думаешь, – переспросил Георг, – почему я должен на тебя сердиться?» Так казалось Саломону. Возможно, соловей всё-таки не оправдал ожиданий; в конце концов, нельзя заглянуть внутрь, а может быть, молодой человек хотел ещё одного. Саломон был готов дать ему ещё одного, за полцены. «Ещё одного за полцены», – переспросил Георг. Его так и подмывало принять заманчивое предложение. Но он выстоял; он одержал победу над самим собой. «Нет, нет, мне не нужен ещё один соловей, не нужен!» – воскликнул он. «Мне уже четырнадцать, и мне больше не подобает играть. Я должен учиться, я должен стремиться оставаться лучшим учеником, я не должен думать ни о чём, кроме учёбы».

Он исполнил это решение.

Наступали дни, когда его усердие граничило с безумием. Они проходили, оставляя после себя ужасное изнеможение. Он никому, даже матери, не рассказывал о том, что творилось у него в душе в это время. «Я схожу с ума», – думал он. В моей голове нет крови и мозга; в моей голове бело и пусто. Учёба поглотила всё, и теперь ей нужно остановиться, потому что больше нечего пожирать. Это совершенно естественно, совершенно глупо и мучительно, из этого невозможно вырваться… Он сидел над книгами, словно в полусне, и в этот самый момент появился Пепи. Поддавшись порыву, Георг побежал за ним и обогнал его в пару прыжков, По каждому предмету, по которому его опрашивали, он получал отличные оценки. И снова Георг спросил его: «Как тебе удаётся всё знать? Расскажи, как тебе это удаётся?»

Пепи засунул руки в карманы: «Слишком скучно!… Глупые вопросы!»… Он отвечал лишь обрывочными фразами. Его старик отступил, потому что он пригрозил ему застрелиться. Поэтому он оказал ему услугу и перестал делать ставку на его гениальность: «А теперь я просто доставлю ему радость и стану Первым».

«Да, да, если получится!»

«Что значит, если получится?»

«А то, что это еще не точно. Есть ещё Ротт и Бинглер».

«Я буду Первым», – повторил Пепи с важным видом. «Всё идёт и будет так, как я хочу – именно так!»

«Как хочешь ты?»

«Ну да. Тебе этого не понять. Конечно, тебе, бедному зубрилке, не понять. Ты всего лишь зубрилка, тебе этого не понять. Тебе только хочется; я могу сделать, что захочу».

Георг выпятил грудь: «И я тоже могу», – хотел он ответить, но голос его сорвался… Ему казалось, будто земля разверзлась, и между ним и его божественно одаренным товарищем разверзлась непреодолимая пропасть. Там, среди плодородных полей, где всё зеленело и цвело, стоял Пепи, и куда бы ни ступала его нога, бил источник, и всё, чего касалась его рука, превращалось в великолепные плоды. А он там, на бесплодной, каменистой земле, которая неохотно позволяла вырвать из себя тенистую ветвь или питающий стебель. За что эта вопиющая несправедливость, почему одному всё, а ему так нищенски мало?

Пепи наблюдал за его молчаливой борьбой и презрительно скривил рот. «Зублилка!» – сказал он. «Зубрилка – от зубрить, а зубрилки – дети». Тогда дикий гнев охватил кроткого Георга. Он прыгнул на Пепи и схватил его за горло. Неожиданно атакованный парень заревел и принялся драться руками и ногами, и вскоре их окружила ликующая толпа, которая присоединилась к поединку, почти полностью на стороне Георга. Вид полного поражения отступающего, всеми любимого и всеми ненавистного Пепи, на этот раз, был всеобщим восторгом. Избитый до полусмерти, в разорванной одежде, он покинул поле боя. Это произошло недалеко от школы, и Саломон стоял на углу улицы, с пристальным вниманием наблюдая за битвой. Он поддерживал Георга подбадривающими возгласами и криками, но тот печально отмахнулся от них. Он совершил нечто, противоречащее его природе, стыдился своего успеха и с ужасом смотрел на свой новый пиджак со следами драки. Теперь он побежал домой, чтобы прийти раньше отца. Обливаясь потом, он вошёл на кухню, приложил ухо к замку двери спальни и прислушался. Всё было тихо, только жужжала швейная машинка; мать была одна. О, хвала и благодарение Богу! Он поспешно вошёл и выпалил историю своего недавнего опыта: «А теперь зашей мне пиджак, мама, зашей мне пиджак!»