Новеллы

«О, о нём», – был единодушный ответ, и левая нога грациозно скользнула вперёд – «а он целует Вам руку». Фриц не упомянул, что отцу пришлось изрядно поколотить мальчика, чтобы заставить его задуматься об этом поцелуе. Объяснение причин, по которым Мишка предпочёл работу в поле садоводству, было бы неуместно для женских ушей. Всё, Мишка взялся за новую работу и справился с ней хорошо. «Если бы он был постарательнее, это бы не помешало», – сказал садовник. Моя бабушка как-то раз сказала то же самое, наблюдая с балкона за стрижкой газона перед замком. Её также поразило то, что все остальные косари время от времени отпивали из маленькой бутылочки, которую вытаскивали из-под кучи сброшенной одежды и снова прятали. Мишка был единственным, кто, пренебрегая этим источником прохлады, освежался из небольшого глиняного кувшинчика, поставленного в тени кустов. Бабушка позвала камердинера. «Что у косцов в бутылке?» – спросила она.

«Водка, Ваша Светлость».

«А что у Мишки в кувшине?» Фриц закатил круглые глаза, склонил голову набок, совсем как наш старый попугай, на которого он был похож, как брат на брата, и ответил умиляющимся голосом: «Боже мой, Ваша Светлость – вода!» Мою бабушку охватило чувство жалости, и она велела всех садовников после работы поить водкой. «Мишку тоже», – добавила она с нарочитой интонацией.

Этот приказ вызвал ликование. Отказ Мишки пить водку был одной из причин, по которой его считали глуповатым. Теперь же, после того как графиня приказала напоить его, с его «ХОЧУ и НЕ ХОЧУ» было покончено. Когда же он, по простоте душевной, попытался сопротивляться, ему преподали урок, к превеликому удовольствию и стариков, и молодых. Кто-то повалил его на землю; толстый парень вставил клин ему меж зубов, стиснутых от ярости; другой уперся коленом ему в грудь и стал вливать водку, пока лицо его не побагровело, а выражение лица не стало таким ужасным, что даже надменные мучители ужаснулись. Ему дали вздохнуть, и он тут же, яростно отряхнувшись, вскочил и сжал кулаки… Но вдруг руки его опустились, он пошатнулся и упал на землю. Он ругался, стонал, несколько раз тщетно пытался взять себя в руки и, наконец, уснул прямо там, где упал, во дворе, перед амбаром. Он проспал до следующего утра. Проснулся он от того, что восходящее солнце светило ему прямо в нос. В это время батрак, который вчера вливал в него водку, как раз проходил мимо. Он собрался было бежать, ожидая только того, что Мишка отомстит за вчерашнее издевательство. Вместо этого тот потянулся, мечтательно посмотрел на него и невнятно пробормотал: «Ещё глоток!»

С его отвращением к водке было покончено.

Вскоре после этого, одним воскресным днём, моя бабушка, увлечённая приятной прогулкой по проселочной дороге, вышла из кареты и, прогуливаясь по дорожке между деревьями, увидела идиллическую картину. Она увидела Мишку, сидящего под яблоней на краю поля с маленьким ребёнком на руках. Как и у него, голова ребёнка была в тёмно-каштановых локонах, но его стройное тельце было светло-коричневым, а жалкая рубашонка, едва прикрывавшая его, представляла собой нечто среднее между этими двумя оттенками. Малыш чуть ли не пищал от восторга, когда Мишка подбрасывал его в воздух, и, болтая ножками в воздухе, пытался ткнуть его в глаз вытянутым указательным пальчиком. А Мишка смеялся и, казалось, был не менее забавен, чем мальчонка. За ними наблюдала молодая девушка, тоже смуглая, такая же хрупкая и изящная, словно её колыбель стояла на берегу Ганга. Поверх заплатанной короткой юбки она надела передник, тоже заплатанный, а в нём небольшой запас от початков кукурузы. Затем она сорвала один из них со стебля, подкралась к Мишке и пропустила колосок между его кожей и рубашкой на шею. Он встряхнулся, поставил ребёнка на землю и прыгнул вслед за девушкой, которая убежала от него легко, стремительно, словно в танце; то прямая как стрела, то снова кружа вокруг стога снопов, полная робости, но дразнящая и всегда необыкновенно грациозная. Некая природная грация, конечно, не редкость у наших крестьян, но эти два юных создания в своей безобидной веселости являли собой такое приятное зрелище, что моя бабушка наслаждалась им с истинным удовольствием. Однако ее вид произвел на Мишку и девочку иное впечатление. Оба застыли, словно окаменев, при виде помещицы. Он, сначала спокойный, почти до земли поклонился; она сбросила фартук вместе с колосьями и закрыла лицо руками.

За ужином, на котором, как и на любой другой трапезе, присутствовал двор, состоящий из нескольких бедных родственников и высших чинов графской администрации, бабушка сказала сидевшему рядом с ней управляющему: «Сестра Мишки, нового садовника, кажется мне славной, бойкой девушкой, и я бы хотела, чтобы для малышки нашлось место, где она могла бы больше зарабатывать». Управляющий ответил: «Да, Ваша Светлость, сию же минуту, хотя, насколько мне известно, у Мишки сестры нет».

Насколько вам известно, – ответила бабушка, – это нечто, ваши познания!.. У Мишки есть сестра и младший брат. Я видела всех троих сегодня в поле».

«Хм-хм, – был почтительный ответ, и управляющий прижал салфетку ко рту, чтобы заглушить голос, – должно быть, это была – прошу прощения за непристойное выражение – любовница Мишки и, при всём уважении, их ребёнок».

Невольной слушательнице этой истории становилось всё труднее сдерживаться, и она воскликнула:

«Вы утверждаете, что Вас не было при этих странных разговорах? Откуда же Вы знаете, как передать не только каждое слово, но и каждое выражение и жест?»

«Я знал большинство участников и – будучи немного художником, немного поэтом, как и я сам, – до мельчайших подробностей знаю, как они вели себя и выражали свои чувства в той или иной ситуации. Поверьте, Вашему верному рассказчику, после доклада управляющего моя бабушка испытала прилив гнева и презрения к человечеству. После того немногого, что Вы услышали, Вы не можете сомневаться в том, насколько она была добра и заботлива к своим подданным. Однако в вопросах морали она была строга до крайности, как по отношению к себе, так и к другим. Она часто убеждалась, что не может контролировать моральное разложение мужчин и женщин, но что моральное разложение нравов было необходимо обуздать. Бабушка отправила своего камердинера снова к родителям Мишки. С любовной связью юноши нужно было покончить. Это позор для такого юноши, сказала она, у такого юноши должны быть другие заботы. Мишке, который был дома, когда к ним пришли послы, было стыдно за себя…»