Страница 11 из 111
Клара заверила его, что не подумала об этом; Она смеялась, шутила, и, безобидно посмеивалась. Фридрих не замечал понимающих взглядов, которыми обменивались тётя и племянница, секретарь и компаньонка. Лицо Людвига потемнело. Ему было стыдно за брата; ему пришлось взять себя в руки, чтобы не крикнуть вслух: «Над тобой смеются!» Но сейчас это было совершенно исключено, и он просто сказал Кларе с укором:
«У Вас очень весёлый нрав…»
Она опустила глаза и вдруг совершенно смутилась; лишь после короткой паузы она ответила:
«Да».
Только: да. Но в этом единственном слове заключалось самое искреннее признание, самое любезное раскаяние. Людвиг почувствовал себя обезоруженным и сказал уже мягче: «Поздравляю Вас!»
«Правда?» – сказала она. – «Хорошо быть среди тех, кто благодарен Богу за то, что Он поместил самый яркий свет рядом с самой глубокой тенью». Цитата, не совсем новая, но совершенно очаровательно уместная; ему нужно было выразить свою признательность, она нашла ответ остроумным, и высокое мнение, сложившееся о ней с первого взгляда, было восстановлено. Насколько иначе это небесное существо говорило с ним, чем с его братом! Как хорошо она знала, с кем теперь имеет дело, как глубоко она отвечала на его основательные рассуждения! Он продемонстрировал доверие, которое внушало ему её понимание, коснувшись самых глубоких вопросов, которые занимали его ум. Он сформулировал три основных пункта своих убеждений:
1. Единственная нравственная форма правления – республика.
2. Нет никакой личной неизменности после смерти.
3. Мать всего зла, когда-либо пришедшего в мир, – фантазия.
Фридрих заёрзал на стуле в неловком смущении. – Какой умный человек, этот Людвиг! Но он понятия не имеет, как обращаться с женщинами!… Господи Иисусе, как мне его жаль…
Канцлерша громко спросила, который час; Фройляйн Рутенштраух и секретарь незаметно зевали. Становилось прохладно и темно; общество вернулось в замок. В столовой уже горел свет, и слуга подошёл к Её Превосходительству с вопросом, на сколько человек накрывать стол…
«Накрывать?.. Зачем?» – перебила его хозяйка, а затем с нескрываемым нетерпением обратилась к баронам: «Вы тоже останетесь ужинать?»
Её не поняли; братья единодушно заверили её, что не смогут устоять перед таким любезным приглашением.
«Хватит с меня этого веселья!» – так громко сказала Её Превосходительство Рутенштраух, что та вздрогнула и бросила долгий взгляд на баронов. Напрасное беспокойство! Они видели и слышали только прекрасную Клару. Ужин был подан и убран: упрямые гости не двинулись с места. Наконец канцлерша приказала объявить о прибытии кареты баронов, которая уже давно была запряжена. Затем они словно проснулись и ушли – оба влюбленные сильнее, чем когда-либо могли себе представить.
*Клодина Александрина Герен де Тансен (1682—1749) – французская писательница, хозяйка литературного салона, куртизанка. Сестра кардинала Тансена, мать математика Д’Аламбера.
5
Впервые за десять лет братья провели бессонную ночь. Впервые они пропустили утреннюю прогулку верхом на следующий день; впервые каждый из них позавтракал в своей комнате, а затем в одиночку бродил по лесам и полям. Они не вернулись домой к обеду, что почти довело Антона Шмидта до отчаяния, а повариху так разозлило, что она полила испанский кекс вместо шоколада подливкой для жаркого и пригрозила увольнением кухарке, осмелившейся посмеяться над её оплошностью. Фрау Курцмихель, узнав о событиях в замке, провела день в страхе и тревоге, не в силах ответить на беспрестанно повторяемый вопрос мужа: «Что делать? С чего начать?»
Перед лицом чего-то неслыханного даже самый великий ум замирает. Около восьми часов вечера управляющий, как обычно, отправился в замок на доклад. Там было так тихо, словно в нём обитали только мыши. Антон, охваченный страхом, отправился на поиски своего господина. Остальные слуги сидели, перешептываясь и бормоча, в ярко освещённой кухне вокруг тёплой печи. Курцмихель сначала осторожно прошёл по всей анфиладе. Всё было пусто, безлюдно и зловеще тёмно. Наконец старик сел на чёрный кожаный диван в прихожей и стал ждать, держа под мышкой бухгалтерские книги. Вечерняя звезда приятно мерцала в широком окне напротив, а лёгкий серый туман медленно поднимался с лугов в долине и постепенно сливался с тяжёлым венцом облаков, неподвижно висевших над горами. Курцмихель начал размышлять обо всём, что могло случиться с господами, и ему представились ужасные варианты. Возможно, с обоими случилось несчастье – возможно, только с одним – возможно, один из-за другого… Курцмихель тысячу раз боялся чего-то подобного, учитывая их темперамент, их неиссякаемую жажду борьбы!… Возможно, всё дошло до худшего; возможно, кто-то из братьев сейчас… Нет, эта мысль немыслима… Курцмихель пытался вызвать в памяти ужасающие образы, терзающие его во время мирной мыслительной деятельности, и начинал вполголоса декламировать таблицу умножения. Однако, делая это, он лихорадочно прислушивался к шагам на лестнице, и. наконец, ему показалось, что он услышал шаги. Они медленно поднимаются; дверь передней открывается, впуская внушительную фигуру, и голос барона Фридриха произносит: «Кто там? Зажги лампу, осёл!» Управляющий не обиделся на «осла», ведь хозяин, очевидно, принял его за привратника; однако он невольно подумал, что баронам следовало бы пореже употреблять это унизительное слово. «Это я, Ваша Светлость», – произнес он. – Иду на доклад, я здесь!».
Нечленораздельный звук – слово «доклад» он пробормотал с акцентом, словно оно обозначало нечто чудовищное, никогда прежде не слыханное. Фридрих рявкнул на господина Курцмихеля: «Поговорите с моим братом!» – и прошёл мимо него в зал, плотно захлопнув за собой дверь.
С моим братом!… Курцмихель облегчённо вздохнул и оживился, а когда лакей вбежал с горящей восковой палочкой, зажёг висячую лампу и продолжил зажигать свет, управляющий ударил себя по лбу, словно наказывая его за безумные идеи, которые он только что вынашивал. Тяжёлая дверь на петлях снова загрохотала, и вошел барон Людвиг. Он, как всегда, высоко и гордо держал голову, засунув обе руки в карманы длинного пальто, и прошёл мимо господина Курцмихеля так же рассеянно, как и Фридрих.
«Я пришёл на доклад», – сказал он.
«Поговорите с моим братом!» – выкрикнул Людвиг, не останавливаясь, даже не взглянув на него, и захлопнул за собой дверь гостиной ещё сильнее, чем Фридрих.