Новеллы

Он нашёл себе хозяев среди дорожных рабочих; они приручили его побоями и голодом. «С жиру бесишься?» – кричали они за малейшее неповиновение, и хозяин отнимал половину его жалкого и скудного пайка. Любой другой уже умер бы, убеждал он себя; но он не хотел сдаваться; ему нужно было время, чтобы отплатить людям злом за всё зло, которое они ему причинили. Но были и те, кто делал ему добро, хотя оно давно было им забыто; а что касается хозяйки дома жены стогометателя, старой жабы, то он затаил на неё непримиримую обиду. Почему она больше ничего ему не даёт, ведь у неё столько денег и столько вещей? Она, конечно же, не знала, что делать со своим богатством, ничего не давала даром и хотела, чтобы у неё попросили несколько скудных капель молока. Как она смотрела на него, когда он проходил мимо… почти с вызовом: «Попроси, попроси!» – «Старая жаба, ну, погоди!» Однажды она даже обратилась к нему: «Ты выглядишь как само воплощение голода! Ты ещё не научился просить?» Он грубо выругался в ее адрес и пошел дальше. Прошла неделя. Шпиц всё ещё не совсем успокоилась, всё ещё рылась и искала щенят в своем обиталище, особенно по ночам. Так случилось, что однажды она разбудила Прови в особенно неподходящий час. Он смог вытянуться на своей постели из древесных стружек и грязного сена так поздно только потому, что после рабочего дня ему нужно было перегнать коз, которых дорожный строитель продавал, в соседнюю деревню.

И даже сейчас, нет конца проклятой каторге, нет хотя бы нескольких часов спокойного сна! Шпиц царапалась, искала, искала, а Прови угрожал и бил ногами о деревянную стену. Она не выдержала, и её кусок отвалился и врезался в пространство шпица. Она испуганно залаяла, малыш заскулил, и всё стихло. «Черт, все кувырком, ты дашь покой, сволочь?» – пробормотал Прови, потягиваясь и подтягивая колени к подбородку, потому что это был «лучший способ уснуть». Но сейчас, несмотря на тишину и сонливость, он не мог заснуть! В голову лезли всякие мысли, совершенно новые, никогда прежде не приходившие ему в голову. Да, эта шпиц была в его восприятии злобным зверем в своих поисках, но, если бы его мать была похожа на неё, искала так неустанно, она бы его непременно нашла; О нём писали в газете, его приписали к местному управлению. В конце концов, она даже не стала его искать. Цыгане его не украли; его мать – «Презренная!» – в конце концов отдала его им, возможно, даже приплатила за то, чтобы они его забрали… Ну и ладно! Может она стыдилась его; может, она была знатной, дочерью фермера. Или дочерью трактирщика… Проклятая кукушка! Будь она дочерью трактирщика и оставила бы его у себя… Он бы пил каждое воскресенье, а по понедельникам бы прогуливался, курил, пил и дрался в трактире и в кегельбане. Он представлял себе такую жизнь божественной, когда б —не эта сволочь! – соседский шпиц снова начал стонать и царапаться, вырывая его из блаженных снов. Полный гнева, он встал, взял бревно, перешагнул через упавшие доски в собачью «берлогу» и принялся с силой, с хрустом ударять по полу, а шпиц испуганно метался в темноте. Он не видел, куда попал; он махал направо и налево, взад и вперед, и наконец – вот он ее и поймал – что-то мягкое дернулось под ногами. Что-то живое под его яростным ударом. Раздался короткий, жалобный, вой, пронзительный и почти болезненный. Он потряс его. Какой странный вой… «Ну да!» – «сволочь» уже устала, сдастся, по крайней мере, на время.

Он вернулся в постель, свернулся клубочком и тут же уснул. Через несколько часов он внезапно проснулся. Восходящее солнце бросило ему в лицо яркий красный луч, пробившийся сквозь щель в двери сарая и сквозь пролом в стене. Он открыл глаза и встал. Внезапно и неприятно вспомнился померанский шпиц. Если бы он убил её сегодня ночью «вот так», дорожник, не терпевший посягательств на свою собственность, сам бы забил его до полусмерти. «Ах да», – подумал он, проводя десятью пальцами по пыльным волосам, чтобы выпутать запутавшиеся в них стебли сена. Вдруг что-то зашевелилось между досками, медленно подползая ближе. Померанский шпиц пополз вперёд, таща за собой детёныша. Она схватила его за кожу на загривке и обрызгала его своей кровью, ибо кровь тонкой струйкой текла из её рта по груди. Она подтащила своего детеныша к Прови, положила его перед ним, прижала его мордой к его босым ногам и посмотрела на него снизу вверх.

И её глаза говорили на языке, более красноречивом, чем любой язык, способный сложить самые прекрасные слова. Она выражала безграничное доверие, мольбу, и её невозможно было не понять. Как солнечный свет проник сквозь закрытые веки Прови, так и выражение этих глаз пронзило броню, которая прежде защищала душу юноши от всех добрых чувств. «Да! Да!» – сорвалось с его губ. Он ответил ей, которая теперь падала, дергалась, вытягивалась… той, которую он убил, и которая пришла доверить ему своего маленького ребёнка, когда умирала.

Прови задрожал. Странная, непреодолимая сила охватила его, закружилась вокруг, словно буря. Она бросила его на землю, заставив прижаться лицом к мертвой собаке, целовать и ласкать ее. Это она кричала из него: «Эй, ты! Эй, ты! – Ты теперь ему мать!» Сердце готово было разорваться; поток дикого страдания, мучительной боли бушевал в нем и сотрясал его до глубины души. Ребенок, исполненный небесной боли сострадания, корчился на земле, рыдая, оплакивая старуху-шпица и оплакивая ее малыша, который прижимался к матери, скулил и искал пищи в роднике, который когда-то струился скудно, а теперь совсем пересох.

«Всё кончено, больше ничего не получишь», – сказал Прови, взяв щеночка на руки, приложив его к щеке и подышав на него; собачка дрожала и жалобно скулила. «Ты голоден, ты голоден, нет, нет, нет!» – Что делать с вверенным имуществом? «Проклятая кукушка», —если бы козы остались! Он бы подоил одну, сделал бы это, несмотря на ужасное наказание. Но коз больше нет, и ему придётся долго ждать, пока кто-нибудь в доме дорожного рабочего даст ему каплю молока для собаки. «В воду!» – скажут они, как только узнают, что шпиц умер. «В воду», – сказал он щенку, который, должно быть, унаследовал от материнского сердца его доброе отношение. Он прижался к его шее, пососал мочку уха и жаловался на голод стонами и скулежем.