Новеллы

«Что за разговоры, это нехорошо, заводить какие разговоры!» – увещевал Георг, но женщина взорвалась: «Конечно, ты был бы рад, если б я молчала, и ты предпочел бы, чтобы я и дальше молчала. Но нет! Я скажу это, сейчас расскажу моей дорогой, старой матушке, потому что я не могла причинить ей из-за этого более страшной боли, и всё же теперь она слышит меня с небес, на которые вознеслась! Выслушай меня, матушка, и пожалуйся Всеправедному Господу Богу, с которым ты сейчас».

«Оставь эти старые истории в прошлом!» – воскликнул Георг. Но она положила руку на голову покойницы: «Они не старые для неё, и для меня тоже. Скрытые раны все равно болят, всегда открываются, и однажды они истекут кровью!»

Полу-умоляя, полу-приказывая, он выпалил: «Замолчи!»

«Ага, теперь ты боишься! – Ты и тогда боялся. Но не греха ты боишься, а только наказания за него, и это так глупо, ведь греха быть не должно, а наказание всегда должно быть и оно есть! И ты его получишь!»

«Замолчи!» – повторил он. Его взгляд, до сих пор робко избегавший мертвой женщины, на мгновение обратился к ней; ему показалось, что она нахмурилась. «Я искуплю свою вину», – пробормотал он.

«Ты думаешь, это возможно? Невозможно! Подумай об этом, а потом скажи мне, можно ли что-то исправить. Подумай о том, как ты встал у меня на пути там, в лесу, на той одинокой тропинке…» Она наклонилась, пытаясь удержать его взгляд, который избегал её взгляда. «Был вечер, всё ещё было душно и влажно, я как раз шла с работы и устала. И вдруг ты стоишь там. Ты, должно быть, обратил на меня внимание».

«Нет!» – перебил он её. – «Я об этом и не думал».

«Ты возвращался со свадьбы, весёлый и готовый на любые глупости, и смотрел на меня и говорил со мной так ласково, как никогда в жизни».

«Ты будешь меня винить за это? Я смотрел на тебя, потому что думал: какая бы ты ни была бедная, ты красивее других в самых роскошных нарядах».

Она покачала головой: «Ты мог бы так думать, если бы был пьян, но ты пьян не был. Я тоже была в здравом уме и до сих пор помню каждую мысль, которая тогда пришла мне в голову. Что ты вовсе не плохой человек, просто я никогда не смотрела на тебя с этой стороны, и что ты ни на кого, кроме меня, не сердишься. Я раскаялась во всём, что сделала тебе. Мне даже стало тебя жаль, потому что я ещё в детстве усвоила: легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому войти во врата рая. И то, как ты говорил со мной так ласково и тепло, заставило меня почувствовать себя совершенно по-другому – совершенно спокойной рядом с тобой. Что с того, что мы так много ссорились в детстве? Я была счастлива. Ты можешь стать хорошим потом. Кто знает, может быть, даже лучшим. Поэтому я просто стояла и слушала тебя, а потом ты рассказывал мне о свадьбе. Богатый женился на бедной; они любили друг друга, были счастливы и радостны. И они не могли дождаться, когда уйдут гости… чтобы побыть наедине, обняться и целоваться вволю, а ты хотел показать мне, как? Ты хотел показать мне это лишь в шутку… О, Господи Иисусе, это была шутка!… Что ты на самом деле имел в виду, клянусь Богом и Пресвятой Девой Марией, мне и в голову не приходило. Как я могла подумать, что ты хочешь получить только то, чего желаешь.»

«Ты мне тоже нравилась, давно, всегда. Я просто не хотел показывать тебе, чтоб ты не загордилась», – ответил он. «Ты мне нравилась еще больше, когда злилась, больше, чем те другие, когда они были со мной любезны».

«Убирайся! Убирайся!» – кричала она, сжимая кулаки. «Ты тогда согрешил против меня, ужасно, ужасно… невероятно! Только я обрела уверенность, только подумала: „Он не так уж и плох“, как ты набросился на меня, как дикий зверь, так что я не смогла защититься, не смогла спастись от тебя и твоей силы, твоей проклятой силы, будь ты проклят!»

«Стой! Стой!» —бормотал он, но она не позволила себя перебить: «Ты подлец, вместе с твоей силой! О, Иисусе! Если бы кто-то защищался так, как защищалась я, и всё же… И где эта самая справедливость? Господи, Боже мой, за какой грех Ты так наказал меня? Почему Ты это допустил?»

Георг заёрзал на стуле, всё больше выгибая спину и отводя взгляд, а она продолжала: «Помнишь, как ты снова пошёл за мной на следующий день, и всё это время после этого, и как мне пришлось запираться от тебя, когда я была одна в доме? И как я осознала своё несчастье, и как ты смеялся надо мной и избегал меня в тот день? И когда я, наконец, не зная, что делать, позвала твоего отца на помощь, он тут же обругал меня, а ты всё отрицал мне в лицо!»

Он схватился за голову: «Я так боялся отца, он был таким строгим».

«Страх? Разве можно иметь такую силу и всё равно бояться? От страха ты, негодяй, сказал: «Я не имел с ней никаких дел!»

Она прижалась щекой к груди матери: «Слышишь, клянусь, моя рука у тебя на голове, моё лицо у твоего сердца. Я была совершенно невинна; ты можешь смотреть на меня с небес и не стесняться. Смотри же на меня, смотри на меня с высоты. Теперь я могу говорить с тобой и не краснеть. Пока ты жила, я могла лишь сказать: «Это случилось, и Георг это сделал. Больше я ничего не могла сказать, и ты видела, как я корчилась от боли, и боялась, что я что-нибудь с собой сделаю, если ты будешь задавать слишком много вопросов… И отец, который…» Она подняла голову, и, сдерживая ругательство, сказала с горьким презрением: «Он был более чем счастлив это сделать. У него была веская причина однажды высечь меня, а потом он так и не вышел из трактира, где искал утешения, узнав о моём несчастье… Моём несчастье, которое он натворил… О, мама!» Она горестно воскликнула: «Хотя бы ещё раз, хоть разок открой глаза и посмотри на него. Разве он не похож на нечистую совесть? Забери обратно своё прощение и прокляни его, как он того заслуживает!»

Он непроизвольно согнулся под градом ее проклятий.