Страница 55 из 64
ГЛАВА 14. Утро в гарнизоне Гурама
– Кузен Якоб, – спросила Мари, – температурная кривая у тебя?
Штудер кивнул и кивал долго. Голова не могла успокоиться. Мари села на кушетку, на которой незадолго до этого крепко спали капитан, собака и газель, а Штудер уселся на стул, на тот же удобный стул, на котором тогда спал и он. На столике все еще лежала раскрытая книга:
Небеса над крышей
Звездами мерцают…
Но присутствие Мари изменило настроение в комнате. У девушки был повязан полотняный фартук, бывший частью формы сестры, ее волосы покрыты тонкой косынкой, льняная кайма которой обтягивала ее лоб. И посреди каймы выделялся красный крест. Очень чинно Мари сидела на кушетке, сложив руки и уперев локти в колени. Рядом с нею сидел капитан Лартиг в его помятой форме цвета хаки, откинувшись так далеко, что только темно-синяя подушка отделяла его лопатки от стены.
Да, у него была температурная кривая, ответил Штудер, пристально глядя в пол… То есть, чтобы быть точным, у него была только половина температурной кривой, другая половина лежала на хранении в нотариальной конторе Берна.
Теперь пришла очередь Мари кивать. И она это также сделала. Интенсивно и долго. Наконец, она спросила,
– Не найдется ли здесь сигареты? Кузен Якоб – дядя Жак, – сказала она, – курит трубку и сигареты?..
Штудер вздохнул. Сколько разных имен у него было в этом запутанном деле! Для Маделина он был «Штюдере», для учительницы танцев «Штиудаа», для Мурманна «Кёбу», по паспорту Йозеф Фуше, а для Хеди он был «папочка». Мари окрестила его «кузен Якоб». Это еще было ничего. Но «дядя Жак!» Это уже было слишком! И в то время как капитан Лартиг вынул из одного из его карманов синюю пачку, похожую на ту, которая лежала рядом с тогда еще незнакомой барышней в скором поезде Париж-Базель, и предложил сигарету Мари, вахмистр криминальной полиции Штудер перевел свой молчаливый протест в крепкие слова. И слова были из бернского запаса.
Протест затих. У Штудера было впечатление, как будто бы он общался с двумя манекенами. Это подействовало как болезненный укол. Лартиг смотрел на Мари и девушка видела только капитана. И был «Дядя Жак…» Во французском языке существовало выражение «faire le Jacque», что лучше всего переводилось как «прикидываться дурачком». И вахмистр не мог избавиться от этой глупой игры слов.
Какое отношение имеет температурная кривая к этим двоим на кушетке? Какое отношение она имеет к кладу под пробковым дубом у красной скалы, похожей на человека? Что связывало капитана Лартига, скототорговца, начальника гарнизона, главу семейства, стратега и врача с трагедией двух старых женщин, которые встретили безнадежный конец в их кухнях? Думали ли двое влюбленных о деле, от которого у каждого криминалиста учащенно бьется сердце – о «Громком деле»? Штудер вздохнул, и когда он со вздохом постучал своей трубкой по краю фарфоровой пепельницы, оба, наконец, посмотрели на него. Это было вовремя.
– Мы хотим, – сказал капитан Лартиг, – отложить серьезные дела на завтра. Вы сегодня устали, господин инспектор; мы поужинаем, потом Вы хорошенько выспитесь, а завтра мы подумаем, как нам лучше всего устроить наши дела.
«Наши дела», – сказал этот молодой ловкач. Подумать только! Наши дела!.. Единственно, что было хорошим из этих «наших дел», так это ужин. Он был роскошным и в то же время по-домашнему уютным. Ординарец капитана, венгр с бородой Рюбеца́ля
[8]
[Рюбеца́ль (нем. Rübezahl, чеш. Rýbrcoul) или Краконош (Крконош, чеш.Krakonoš) – дух гор Крконош в Силезии и Богемии, олицетворение горной непогоды. Считается добродушным, но вспыльчивым; хорошим людям помогает, злым причиняет разные неприятности, сбивая с пути, наталкивая на пропасти и т. д.]
, подавал на стол.
Отбивные из баранины. Рисотто, заправленное куриной печенью. Артишоки с майонезом. Салат. Сыр. Еще было белое вино, которое называлось «Кебир». Кебир, объяснил капитан, значит «Великий». Вино заслуживало такого названия.
Походная кровать была установлена в пустой офицерской комнате. Она была узкой. Но это не помешало вахмистру Штудеру заснуть глубоким сном. Когда он проснулся и посмотрел на часы, тикающие на стуле рядом с его кроватью, было пять часов. Он встал и вышел из комнаты. Небо висело над головой как огромный платок из настоящего шелка, очень светлый, местами покрытый складками – складки были темнее…
Сначала вахмистру показалось, как будто в гарнизоне было тихо, как на кладбище. Низкие бараки были без окон, а над ними поднималась, почти в середине гарнизона, двухэтажная башня. Штудер осторожно шел по песчаной земле, кожаные шлепанцы с мягкими подошвами на ногах делали его шаги почти неслышными. Он попытался сориентироваться. Там должен был быть выход. Вахмистр пошел в ту сторону, он хотел выйти из гарнизона и осмотреть еще раз место около пробкового дуба, чтобы убедиться, действительно ли там ничего нельзя найти.
Вот и выход. На тумбе сидел легионер – винтовка с насаженным штыком прислонена рядом с ним к стене, голова уткнулась в обе руки – и спал. Справа он входа стоял низкий барак, отличавшийся от других бараков, хотя он также был построен из тех же материалов: побеленные известью стены, крыша из рифленого железа… Но там были две двери, сбитые из тяжелых брусьев, и на них прочные железные засовы. Концы засовов находились в стене. И еще – в этом было отличие! – у барака было два окна! И окна были с решетками…
Охранник у ворот спал. Штудер пробрался к одному из окон. Оно возвышалось довольно высоко над землей, и вахмистр должен был приподняться на носки, чтобы заглянуть внутрь…
Камера… Примерно два метра на полтора. В углу цементный блок в форме кровати. На блоке сидел мужчина. В камере было темно и поэтому было трудно определить, что делал мужчина. Штудер наклонился дальше вперед, он старался, чтобы тень от его головы не упала в камеру. Он сам не знал, почему ему казалось важным, чтобы мужчина его не заметил. Теперь он отчетливо увидел, что мужчина держал в руке грязные карты, перетасовал их, положил колоду рядом с собой, снял – и потом начал раскладывать их рядами…
Он выложил четыре ряда, это отчетливо было видно. Четыре ряда по девять карт. Потом мужчина покачал головой, сдвинул карты, снова смешал, снял – левой рукой – и стал раскладывать их по-другому.