Страница 49 из 64
– Я пытался его утешать, – продолжал Ахмед, – просил его, чтобы он мне доверился… Бесполезно. Он снова и снова повторял: «Когда я открываю письмо, это письмо!.. “ – он показывал его мне, – тогда прошлое наваливается на меня – и он приходит, чтобы меня забрать!» – «Кто приходит к тебе, капрал?» – хотел я знать. – «Дьявол, Ахмед! Старый Дьявол! Я убил его, дьявола, но дьявол бессмертен, мы никогда не можем знать, когда он снова проснется!..» – И тогда он отослал это письмо, двадцатого июля прошлого года. «У меня была еще копия этого письма, – сказал он мне на следующий день. – Но я не знаю, где эта копия. Я осмотрел все мои вещи, и нигде не мог ее найти… Но так даже лучше!» – Через два месяца, двадцать восьмого сентября, ко мне пришел иностранец и спросил о капрале Коллани. Он ждал – но этим вечером капрал пришел поздно. Он не обратил внимания на иностранца, а сказал только мне: «Теперь я знаю, где копия. Я зашил ее в подкладку старого шерстяного жилета. Я это вспомнил очень отчетливо». – «Где ты сейчас был, капрал?» – спросил я его. – «У священника», – ответил он. И тут он заметил иностранца…
Ахмед замолчал. Своими карими глазами, такими темными, что они казались почти черными, он чистосердечно смотрел на Штудера, прислонившегося к стене рядом со свистящей ацетиленовой лампой…
Значит, была еще одна копия температурной кривой!.. Где теперь искать это копию? Что если она оказалась в руках «противников» – так он обозначил загадочных людей, которым еще предстояло дать имена, – если она была в руках у противников – где ее искать? Но если у противников была кривая, почему тогда они натравили двух бернских гангстеров на вахмистра, чтобы выкрасть документ?
Внезапно у Штудера как будто что-то кликнуло в голове – это было странное чувство. Одна шестеренка вращается рядом с другой, стоящей на месте. Поворот рычага – и зубцы вращающегося колеса цепляются за зубцы стоящего – и теперь вращаются оба… Этот щелчок произошел, когда бернский вахмистр внезапно увидел перед глазами карты, разложенные в Берне и в Базеле; в верхнем ряду разложенных карт – пиковый валет! Пиковый валет! Пики – цвет беды. Пиковый валет – смерть. Странно, думал Штудер, как наша память иногда функционирует: мы запоминаем картины и забываем их снова – и вдруг такая забытая картина появляется из забытья, разворачивается, копируется – и становится четкой.
Ахмед с перекрещенными ногами сидел в своем углу и выпускал облака дыма. Вахмистр Штудер был так углублен в свои мысли, что совсем не замечал, как он тоже уселся на пол; но ему не удалось сесть по всем правилам. Он протянул руку – он был слишком занят своими мыслями, чтобы самому набить трубку – он только протягивал руку, припадал к мундштуку, вдыхал дым глубоко в легкие и отдавал ее обратно.
– Еще, – бормотал он.
– Брат, – учил его Ахмед, – ты должен сказать: «Amr sbsi» – это значит: набей мне трубку…
И Штудер послушно повторял:
– Amr sbsi!.
Дым немного царапал глотку, но в голове все начинало становиться цветным.
– Amr sbsi…
Ахмед улыбался. У него были белые зубы. Белым был свет ацетиленовой лампы в побеленной известью комнате. Но если смотреть через ресницы, то все цвета радуги танцевали гавот.
– Mlech? – спросил Ахмед. Штудер кивнул. Ему казалось, как будто он отлично говорил по-арабски. «Mlech» – это, естественно, значит «хорошо». Вахмистр усердно кивал и повторял:
– Mlech, Mlech!
На мгновение он протрезвел и попытался вспомнить, какое было сегодня число. Он хотел спросить по-арабски, однако, его губы не смогли это произнести, так как родной диалект мешал ему; Штудер был уверен, что он спросил очень четко, на самом же деле вместо вопроса получилось только ворчливое бормотанье.
Лицо Ахмеда выразило веселое удивление. И тогда Ахмед сделал три жеста, которые поколебали для Штудера основы современных западно-европейских ценностей. Сначала Ахмед протянул руки с раскрытыми ладонями вперед, потом снова опустил их на колени, затем поднял правую руку с поднятым указательным пальцем, при этом остальные пальцы были зажаты в кулак; он приложил указательный палец ко рту и потом указал на небо…
И так выразительны были эти движения, что Штудер переводил их без труда:
«Человек! Брат! Ты хочешь удержать время в твоих открытых руках, но ты будешь разочарован, когда захочешь постичь вечность… А Он, тот, который восседает там наверху, вечно-молчаливый, что Он думает о времени, Он, кому принадлежит Вечность?»
Мысли вахмистра были неясными, но когда он увидел эти движения, он понял, что он никогда больше не сможет работать в Бернской криминальной полиции. Он видел себя утром, как он встает, бреется… В квартире пахнет кофе. Уже половина восьмого. Около восьми он должен быть в здании местного управления, в его офисе… Но что это? Две раскрытые руки вытягиваются вперед, указательный палец показывает на небеса… В офисе? Зачем? Здание местного управления, служба, достижения западной культуры: Деятельность, работа по часам, служебное время, зарплата в конце месяца, где они остались? К чему все это? Ради аллаха, к чему?.. Они тонули в море вечности, умирали. Кому нужен этот образ жизни? Почему ему было так необходимо путешествовать с фальшивым паспортом, искать исчезнувших людей, находить клад? Он был только крохотной каплей в туманном облаке человечества – и он испарялся…
Мулат все еще сидел напротив вахмистра, и его лицо было похоже на вечно молодое лицо чужого Бога…
– Amr sbsi!.. Набей мне трубку!
Трубка, крохотная глиняная трубка размером с наперсток, была снова набита, а рядом с вахмистром внезапно оказалась чашка, из которой струился благородный приятный аромат. Но Штудер сейчас был не в состоянии понять, что этот небесный напиток был всего лишь обыкновенным чаем, в котором плавали несколько листьев мяты. Он пил, пил…
Откуда звучит музыка? Удивительный танец доносился до его ушей, и он видел женщин, ноги которых взлетали над их головами. И пахло розами, множеством желтых роз. Вахмистр лежал на влажном мху, вокруг него раскинулся сад – и сад благоухал землей и грозовым дождем. Еще одна трубка оказалась в его руке; теперь звезды вращались перед его глазами и описывали огромные круги… А музыка? Что это была за музыка?
Она звучала так, как будто перед Небесным Властелином играли Бернский марш…