Страница 38 из 64
Очень благосклонным, очень шутливым, очень дружелюбным был комиссар Маделин, которого почти дюжина инспекторов, бывших у него в подчинении, называла с фамильярным уважением «патрон». Потому что он олицетворял силу, этот комиссар Маделин, со своей длинной худой серой фигурой похожий на каменную статую готического собора. И эта каменная статуя при случае любила выпить бутылку «Vouvray».
– Чем я могу тебе помочь? – спросил он. Штудер на мгновение задумался. Ему многое приходило на ум, но это многое было трудно сформулировать в конкретные вопросы. В Берне он просмотрел документы гражданской регистрации, больше из добросовестности, чем в надежде найти что-то новое. Бракосочетание между Клеманом Алоизом Виктором и Хорнусс Софи было официально зарегистрировано. Геолог указал в качестве места рождения Фрутиген. Когда Штудер позвонил в канцелярию муниципалитета, он узнал, что Клеман зарегистрировался там только в 1905 году. При этом он предъявил бельгийские документы.
А его брат никогда не упоминал Фрутиген.
– Что я хотел тебя спросить, – сказал, наконец, Штудер, – в каких отношениях ты с военным министерством?
– Хм, – проронил Маделин, перекатывая во рту сигарету, – и Штудер восхищался этим его умением. – Разные. У меня там есть несколько приятелей, которые держат меня в курсе дела, если что-то происходит. Ты понимаешь? У нас происходит достаточно политических изменений, ветер дует то слева, то опять справа. Сначала нужно было учить наизусть Маркса и арестовывать роялистов, потом опять стали потчевать резиновыми дубинками коммунистов и ходить к обедне. А в промежутке между этим король каких-нибудь шимпанзе или горилл приезжает в Париж и надо возиться с ним и его свитой… Надо быть в курсе, ты понимаешь? А вообще-то, у меня очень хорошие отношения с военным министерством!
– Речь идет, – осторожно начал Штудер, – об одном давнем деле. В 1915 году – для меня это все равно, что во время всемирного потопа – два немца были расстреляны в Фезе по законам военного времени. Братья Маннесман: Луис и Адольф. Можешь ли ты попросить разрешение взглянуть на это дело и сказать мне, упоминается ли там геолог Клеман?
– Разумеется! Я там хорошо знаю архивариуса, он покажет мне дело. В одиннадцать часов я заскочу в министерство и сегодня вечером – скажем, в восемь часов – мы можем встретиться. Например, у меня дома. Это было бы лучше всего, тогда я мог бы принести дело и ты сам cможешь его просмотреть. Ну а теперь мне надо идти. Пока!
– Эй! Подожди немного! Ты ведешь расследование об исчезновении некоего Коллера, брокера. Мы позавчера говорили о нем по телефону… Ты узнал что-нибудь новое о нем?
– Да, – сказал Маделин и его лицо внезапно стало серьезным. Он молчал довольно долго. – Ты имеешь в виду человека, об исчезновении которого заявила его секретарша? Секретарша! – повторил Маделин со странным ударением.
Этот намек мог поссорить двух друзей, так как вахмистр Штудер был до смешного чувствителен, когда речь заходила о Мари.
– Да, она была его секретаршей! – громко сказал он и постучал костяшками согнутых пальцев по письменному столу Маделина. – И я тебе говорю, что она – приличная девушка! Тебе нужны доказательства? Вот, смотри! – и он выхватил письмо Мари из нагрудного кармана. – Вот что она мне пишет! Я тебе сейчас переведу!
В углах рта коммисара Маделина появилась насмешливая улыбка. Но Штудер не видел этого, потому что он был слишком занят расшифровкой женского почерка. Буквы немного прыгали перед его глазами, в конце концов они остановились и он смог, наконец, это перевести.
– Хорошо, хорошо! – сдался Маделин. – Эта девушка – воплощение всех добродетелей… Но я хотел тебе рассказать не о ней, а о ее бывшем работодателе, который исчез, о Жаке Коллере. Я думаю, что у нас есть след… Сегодня утром я получил телеграмму из бюро по набору рекрутов в Страссбурге.
Армейский врач случайно прочитал приметы пропавшего брокера, которые мы разослали: рост 1,89, желтый цвет кожи, гладко выбрит, прямые белокурые волосы… Этот врач утверждает, что вчера, то есть четвертого января, в бюро по набору рекрутов явился мужчина, внешность которого совпадает с этими приметами. Врач чувствовал себя обязанным уведомить криминальную полицию об этом факте. Мужчина указал имя «Деспинe» и был послан с предписанием в Марсель, куда он прибыл пятого января, то есть сегодня. Мы не можем потребовать его выдачу. Иностранный Легион выдает только в тех случаях, когда речь идет об убийстве или о сумме, которая превышает 100 000 франков. Годофрей изучил документы Коллера, но не обнаружил ничего незаконного. Банкротство было следствием невезения, а не мошенничества… Что мы будем делать теперь, старина? Дадим Коллеру сбежать?
Штудер сидел, упершись локтями в бедра, руки сложены. «Иностранный Легион! – подумал он. – Неужели на старости лет я, наконец, увижу Иностранный Легион?» После паузы он уверенно сказал:
– Пусть пока он станется там, где он есть. Я буду… – Но он не закончил предложение. Было ли это предчувствие? Внезапно ему показалось, что это было бы опрометчиво открыть комиссару Маделину, что он собирается поехать в Африку. Он встал.
– Итак, сегодня вечером у тебя… – и он пожал Маделину руку. – Где жил Коллер в Париже?
Маделин покопался в ворохе документов на столе. Наконец, он вытащил маленький листок:
– Улица Дагерре 18… На самом верху Монпарнасса. Поднимись по бульвару Сен-Мишель, пока не дойдешь до льва. И улица Дагерре будет рядом. Удачи, старина. До вечера.
Вечером в восемь часов в квартире Маделина было темно. Штудер звонил, звонил… Никто ему не открыл. Тут он подумал, что он не так понял комиссара и пошел к Халле, в ту маленькую кофейню, где он познакомился со священником. За стойкой стоял тот же трактирщик с засученными рукавами рубашки, и его руки были толщиной с ляжки нормального человека. И опять Штудер ждал, ждал. В полночь он сдался.
В своем гостиничном номере он безуспешно пытался уснуть. На белом стеклянном абажуре лампы был прикреплен фиолетовый кусок шелка квадратной формы, на углах которого висели коричневые деревянные шары. Это напомнило вахмистру кухню Софи Хорнусс в Берне. Он лежал на кровати, положив руки под голову и пристально смотрел на свет. Впервые он подумал о второй странной стороне этого дела. Первая была в том, что дело было «нешвейцарским», – или лучше сказать, иностранно-швейцарским.