Страница 27 из 64
– Текст! Где мог быть текст? На одной стороне документа находилась температурная кривая, другая сторона была белой. Я ощупал край рукой… Два документа были склеены. Водяной пар. Сушка. И после этого я смог прочитать завещание…
Все четверо вдруг ожили.
– Завещание? – переспросил Гислер.
– Бессмыслица! – проговорил Мурманн.
– Это могло быть… – начал Райнхард, но он не закончил предложение.
Штудер протянул документ комиссару Гислеру. Голова слева, голова справа – три головы склонились над документом. А городской комиссар читал вполголоса:
«Мое завещание.
Я, нижеподписавшийся, Клеман Алоиз Виктор, геолог, из Фрутигена, Берн, определяю следующее: Я завещаю мое имущество, состоящее из участка земли величиной восемь гектаров, расположенного около деревни Гурамa в южном Марокко, одну половину моей дочери Мари Клеман, родившейся 12 февраля 1909 года в Базеле, а другую половину кантону Берн в свободное распоряжение. При получении завещания кантон Берн обязуется заботиться о том, чтобы половина дохода, который может быть получен из упомянутого земельного участка, переводилась моей вышеупомянутой дочери в свободное распоряжение. Покупка засвидетельствованного земельного участка законна, так как осуществлена согласно как французскому праву, так и согласно действующему в Гураме мусульманскому праву. Я обнаружил месторождение нефти на указанном в представленном документе земельном участке и оцениваю приблизительную стоимость участка примерно через пятнадцать лет в размере от двух до трех миллионов франков. Документы, которые доказывают мои права на засвидетельствованный земельный участок, закопаны в железной кассете в месте, которое легко можно будет обнаружить с помощью приложенного документа. Я дал указание, чтобы засвидетельствованный документ вместе с моим завещанием был выслан через пятнадцать лет после моей смерти моей супруге, фрау Жозефе Клеман-Хорнусс, Базель, Райншанц 12. Если моя жена умрет до этой даты, то предусматривается, что моя дочь станет обладательницей документа.
Фез, 18 июля 1917 года.
Подпись: Алоиз Виктор Клеман».
Городской комиссар Гислер откинулся назад и начал постукивать своим карандашом по своим зубам. Мурманн поднялся и скрестил руки на груди, маленький Райнхард вытащил пачку канареечного цвета из кармана своих брюк и задумчиво постукивал сигаретой по ногтю большого пальца. Тишину в помещении нарушил старый адвокат Розенцвайг, который сухо заметил:
– Я не знаю, известно ли вам, господа… – господа, что как Shell, так и Standard Oil борются за новые нефтяные месторождения как в средневековье дьявол и Господь Бог за несчастные души… Так что, согласно всем разумным расчетам, приобретенные господином Клеманом нефтяные участки, вероятно, стоят втрое или вчетверо больше… Не два миллиона, а шесть или восемь… И именно швейцарских франков… Это могло бы принести кантону Берн от трех до четырех миллионов. А поскольку кантон предусмотрен как исполнитель завещания, то эта сумма повышается еще комиссионным сбором, который может потребовать кантон… Четыре с половиной миллиона… Не дурно? А?
– И завещание законно? – спросил комиссар Гислер.
– Согласно французскому праву так законно, как только возможно. Это олограф. От руки написан завещателем, датирован и подписан. А поскольку с точки зрения международного права это будет касаться Франции, то мы не должны об этом беспокоиться. Я полагаю, кантону не помешали бы деньги?
– Еще как! – сухо ответил Мурманн и зажег свою трубку. А маленький Райнхард заметил, что этим документом они уже обеспечили согласие «старика».
Штудер молчал. Он рассеянно думал о многих вещах. О Мари, которая могла бы стать теперь богатой, о пословице об осле, который пустился в пляс на льду от избытка чувств, – и он сейчас похож на этого осла; он думал также о банковской истории, которая стоила ему мундира. Как это было бы замечательно, если бы он теперь мог взять реванш и передать имущество кантону Берн… Тогда злые языки, наконец-то, умолкли бы и его назначение лейтенантом полиции было бы обеспечено. Но до тех пор еще много утечет воды в Ааре. Задача была не из простых…
Резкий стук в дверь прервал его размышления. Полицейский рекрут докладывал. Он был в квартире Штудера и фрау Штудер сказала ему, что отец Маттиас уже ушел в половине третьего. Приступ лихорадки прошел.
Все это полицейский отрапортовал короткими фразами, стоя навытяжку и прижимая средние пальцы обеих рук к синим лампасам его форменных брюк.
– Ушел! – только и проговорил комиссар Гислер. А Штудер поднялся с места и уже в дверях сказал:
– Гислер, ты договорись со стариком. Я хотел бы поговорить с ним завтра утром. Скажи ему это. Я должен сегодня еще много успеть сделать. А потом, Гислер, распорядись, чтобы полицейский капитан предоставил мне офис и телефон в шесть часов. Мне будет нужен телефон на час. Ты ведь с ним в хороших отношениях.
И после этого дверь захлопнулась. Городской комиссар задумчиво рассматривал свои чувствительные ноги. Он размышлял, размышлял… Это был первый раз, когда вахмистр называл его на «ты», и Гислер обдумывал, должен ли он рассматривать эту фамильярность как лесть или как оскорбление. Он склонился к первому. Тыканье конечно же было знаком признания его дипломатических способностей; то, что герой «Громкого дела» обращался к нему так по-братски, наполнило сердце Гислера гордостью и вытеснило на пять минут другую гордость, гордость за аристократическую чувствительность его ног…