Страница 6 из 135
[Бенабу утверждает, что акцент стоиков на браке (см., например: Гай Музоний Руф. Фрагменты [Текст] / Вступ. ст., пер. и коммент. А. А. Столярова. М., 2016) как на совместной жизни возник вовсе не из‑за изменений в структуре аристократической семьи – стоики защищали брак, чтобы заставить молчать эпикурейцев. Bénabou M. Pratique matrimoniale et representation philosophique: le crepuscule des strategies // A
. А правители транслировали (или выдумывали) идеал гармонии в императорской семье, ибо это являлось важнейшим компонентом пропаганды имперской власти
*
[Левик характеризует пропаганду согласия как связь между мужчинами через супружеские узы: «concordia augusta» (августейшее согласие / Конкордия Августа, богиня Согласия, связанная с императорским культом. – Примеч. пер.) олицетворяла гармонию между принцепсом и его женой (или матерью), последняя же воплощала божественность в качестве женского звена между принцепсом и его родственниками-мужчинами (Levick B. Concordia at Rome // Scripta Nummaria Romana: Essays Presented to Humphrey Sutherland. London, 1978. Р. 217–233).]
.
Репрезентация супружеского согласия выполняла важную риторическую функцию – подкрепляла притязания аристократов-мужчин, соревновавшихся друг с другом, обозначая их этическую способность нести ответственность. Эта риторическая традиция уходит корнями как минимум в «Одиссею». Утверждение, что именно его дом славен согласием, в отличие от дома соперника, становилось важным аргументом в борьбе мужчин за социальное господство. Очевидно, что притязание на власть мужчины на деле было притязанием от имени его дома и рода.
Решающим сдвигом на исходе Античности стали вовсе не перемены в социальной действительности аристократического брака
4
[См., например: Il matrimonio nella societa altomedievale. Spoleto, 1977. № 1.]
, а появление конкурирующего морального языка – христианской риторики девственности. Социальные и культурные последствия этого вызова риторической конвенции – допуск новой группы мужчин к новому виду власти – и будут подробно рассмотрены мной в последующих главах.
Наконец, я уделю особое внимание проблемам гендера, чего не было в работах Вена и Фуко. Нет нужды добавлять к существующей и вполне заслуженной критике Фуко и его попытки контекстуализировать историю сексуальности без ссылок на женский опыт
5
[О пренебрежительном отношении Фуко к опыту и саморепрезентации женщин в его дискуссии о древнем браке см.: Shelton J.-А. Pliny the Younger and the Ideal Wife // Classica et Medievalia. 1990. № 41. Р. 163–186.]
. Моя задача заключается в том, чтобы восполнить этот пробел, даже если подобраться к вопросу женского опыта возможно лишь отчасти – таково ограничение, наложенное скудостью свидетельств из первых рук (и даже из вторых рук – до конца IV века). Исследование конвенций, по которым женщинам и мужчинам присваивались гендерные характеристики, а также риторических целей, которым эти конвенции служили, даст нам некоторое представление об отношениях между мужчинами и женщинами и, по крайней мере, достаточное представление о гонке за власть между мужчинами. Опять же, основное внимание будет уделено репрезентации.
Если «История сексуальности» Фуко подчеркивает встревоженность вопросами удовольствия, то данное исследование подчеркнет озабоченность саморепрезентацией. Так же как наше определение «публичного» и «частного» озадачило бы древних мужчин и женщин, привычных к восприятию домашнего очага как показателя и цели мужской борьбы за положение в городе, так и их разделение «риторики» и «действительности» было бы сформулировано совсем иначе, чем наше. В обществе, основанном на чести и позоре, риторика и
была
действительностью.
Это значит, что символический язык гендера не воспринимался так, как мог того ожидать современный читатель. Мужчины и женщины, члены семьи, рассматривались и определяли себя как два репрезентативных измерения, две
personae
, благодаря которым семья заявляла о законном положении. Если самость, как предложено здесь, понималась через идентификацию с семейной честью, то ее гендерный конструкт функционировал совсем иначе, чем в атомизированном современном обществе. Квазивикторианская идея о частной сфере, которая определяет множество современных работ о гендере, мало помогает в понимании самосознания членов древнего дома. Ключевое противоречие, исследуемое в наших древних текстах, – противоречие между интересами дома и интересами города.
Личные удовольствия и государственный муж
Плутарх, чьи сочинения конца I – начала II века занимают важное место в «Истории сексуальности» Фуко, остается практически неисследованным источником информации о том, как посредством искусного использования конвенций и общих мест, связанных с гендером, публичные персоны выстраивали свою репутацию. И если его изречение о том, что жены должны следовать в выборе богов за их мужьями
6
[Praecepta coniugalia 140D.]
, хорошо известно, то его содержательные примеры согласия между мужем и женой как эмблемы
sōphrosynē
, самообладания, делавшего мужчин надежными гражданами, еще только предстоит изучить. Сочинения Плутарха оказываются богатым источником на эту тему еще и благодаря связи между его философскими исследованиями и историческими сочинениями. Обращение одного и того же автора к одной и той же теме в конкретном жанре дает нам уникальный ключ к пониманию того, как философия отражала конкретные социальные условия, зафиксированные историком. Таким образом, идеал брачного согласия в трудах Плутарха возникает одновременно как риторический мотив в политике саморепрезентации и как повествовательное решение философской проблемы удовольствия и нестабильности.
В своем
Erōtikos
(«Об Эроте») Плутарх рассматривает философские представления об удовольствии и репутации, со всей серьезностью подходя к этой дискуссии и не упуская из виду и ее юмористический аспект
7
[См. критический обзор в: Brenk F. E., S. J. Plutarch’s Erotikos: The Drag Down Pulled Up // Illinois Classical Studies. 1988. № 13. Р. 457–471. Комплиментарный взгляд представлен в: Cooper K. Insinuations of Womanly Influence: An Aspect of the Christianization of the Roman Aristocracy // JRS. 1992. № 82. Р. 150–164; Goldhill S. Foucault’s Virginity: Ancient Erotic Fiction and the History of Sexuality. Cambridge, 1995.]