Страница 41 из 135
Любовь среди руин
По-прежнему остается неразрешенным вопрос о связи античного романа и исторического контекста. Если не декаданс, то чем же объяснить его появление? Дэвид Констан считает, что «сексуальная симметрия» античного романа, его акцент на взаимной страсти молодых героя и героини, отражает упадок полиса, «города-государства как отдельной социальной и политической величины». Вместе с тем, как независимый город-государство постепенно уступает эллинистической и Римской империям, утверждает Констан, литературная репрезентация брака сигнализирует об эрозии прежнего уклада жизни. Брак из основного средства передачи и сохранения династических преданности и собственности превращается в конечную цель индивидуального поиска как для героев, так и для героинь. Немаловажно и то, что само приключение в основном понимается как нечто происходящее за пределами городских стен и представляет собой путевой очерк о встречах с мириадами мест и культур самой империи
33
[Аргумент Констана о том, что этот сдвиг в литературной форме сам по себе является ответом на культурную децентрализацию империи, см.: Konstan D. The Invention of Fiction // Paper at a
.
При таком прочтении роман является документом социальной деволюции, артикулирует перемену места индивидуума в мире, где тесные сообщества классического и эллинистического периодов уступают более обезличенной социальной матрице империи. Это объясняет и настойчивый интерес к вопросам репрезентации и идентичности. Мы снова и снова наблюдаем, как герои романа попадают в непривычные ситуации, требующие переоценки или сокрытия прошлого. Так же и сами герои оказываются объектами повествования, данного от первого лица кем-то другим, кто столкнулся в своем путешествии с неожиданностью. Персонажи встречаются с незнакомцами, обмениваются историями и отправляются навстречу новым приключениям. Следуя за Констаном, элемент встречи здесь является литературным выражением возросшей социальной отчужденности, познанием «цены империи», будь она эллинистической или римской (неопределенность, вызванная неопределенной датировкой жанра).
Такое предположение ценно, ибо поясняет социальную подоплеку романа. Идея о том, что человек может быть отделен от определяющей его позиции в обществе и рассмотрен в целом ряде изменяющихся контекстов, безусловно могла заинтересовать население, столкнувшееся с переменами. Но не стоит отвергать возможность того, что импульс к написанию текстов был глубоко консервативен. В хорошо регулируемом традиционном городе-государстве, где браки между семьей невесты и ее женихами заключались с целью содействия стратегиям по передаче собственности, идеал брака, основанный на романтической любви, не обязательно считался подрывным. Напротив, он мог восприниматься как попытка стабилизировать основополагающий институт социального порядка, привлекая внимание к его прелестям. И тогда, вероятно, роман стал не столько результатом ослабления социальной морали вследствие упадка полиса, сколько попыткой предотвратить этот упадок путем защиты брака. Разумно полагать, что такая защита имела место, когда городская концепция общественного порядка, зависящая от института семьи как символически, так и практически, находилась под угрозой, но мы должны помнить, что в сознании тех, кто отвечал за ее поддержание, город всегда находился под угрозой.
Это означает, что мы не должны проецировать анахроничный пуританский подход на взгляды отцов классического полиса. Добродетель, присущая состоянию супружества,
sōphrosynē
, подразумевала умеренное наслаждение, а вовсе не строгое воздержание. Романтическое прославление желания во всех его формах может быть не чем иным, как попыткой напомнить гражданам Римской империи, что, хотя брак и деторождение – общественный долг, выполнение этого долга не всегда неприятно.
Если путешествие символизирует отрыв индивидуума от полиса, то роман символизирует окончательное воссоединение индивидуума с общей целью, ибо потенциально антисоциальная сила желания примиряется с насущной гражданской необходимостью биологического и социального обновления.
Препятствия, с которыми сталкиваются герои на пути к брачному союзу, – кораблекрушение, захват пиратами и временное рабство – сигнализируют об ослабевании власти города над миром вокруг. Целомудренные герой и героиня олицетворяют возрождение социального порядка, поскольку подразумевается, что их триумф над препятствиями и их отказ от смены сексуального партнера найдут свой естественный финал в браке и последующем создании домохозяйства и рождении потомства.
Здесь мы имеем дело с отточенной версией нарратива, который встречается на протяжении всей Античности в таких разнообразных контекстах, как мифы, культ плодородия, эпос
34
[Anderson G. Ancient Fiction: The Novel in the Graeco-Roman World. London, 1984.]
. Подобно тому как философские (и псевдофилософские) тексты, как мы наблюдали, предлагали переосмысление диалога «Пир», так и любой античный роман мог быть прочитан как пересказ «Одиссеи», где восстановление социального порядка зависело от вновь установленного единодушия (
homophrosynē
) между Пенелопой и Одиссеем после его возвращения на Итаку и триумфа над женихами Пенелопы
35
[См.: Felson-Rubin N. Regarding Penelope: From Character to Poetics. Princeton, 1994.]
.
С учетом всего этого мы возвращаемся к обрамляющей истории «Дафниса и Хлои». В конце повествования читатель узнает, что именно Дафнис и Хлоя «пещеру украсили, картины поставили там и воздвигли алтарь в честь Эрота Пастыря, а для Пана устроили жилище не под сосной, а в храме»
36
[Античный роман / Перевод с древнегреческого С. Кондратьева. М.: Художественная литература, 2001. С. 233–234.]
. Вымышленный охотник у Лонга устанавливает важную связь между своими бесхитростными героями и здравомыслящими, добродетельными мужчиной и женщиной, чьи благодеяния поддерживают экономическую и культурную ткань античного города.