Страница 108 из 135
вопросы, связанные с определением и интерпретацией идентичности и опыта, считались на тот момент неотложными. Нарратив самосознания, благодаря которому частный опыт мог обрести форму и значение, был центральным элементом для конструирования публичного образа.
Даже благородные и богатые замужние женщины в гонке за социальным и духовным превосходством могли только позавидовать престижу, который даровал отказ от секса. Нередко бывало, что замужняя женщина, с целью приумножения духовной славы, публично заявляла, что лишает мужа супружеских прав
44
[См., например: Augustine. Letter 262 to Ecdicia (CSBL 57.621–631).]
. И далеко не все девственницы были свободны от духа соперничества, свойственного тому обществу, которое они поклялись оставить. Со времени иовинианских споров в 390‑х годах самодовольство некоторых фракций в рамках аскетического движения взволновало не одного христианского писателя. Такие люди, как Августин и Пелагий, каждый по-своему обращались к теме зарождающегося пастырского кризиса: не лишит ли этот чрезмерный акцент на идеале девственности замужних христианок должного утешения и ободрения?
45
[См.: Markus R. The End of Ancient Christianity. глава 4; Augustine: A Defence of Christian Mediocrity. Р. 45 и далее.]
Отчасти напряжение было разрешено созданием двухуровневой системы внутри церкви. Звезды аскетического движения подражали аскетическим героям и героиням прошлого, остальным же мужчинам и женщинам – тем, кто соблюдал ритуалы и обязанности греко-римского домашнего хозяйства, – была оставлена менее желанная роль восхваляющих чужое рвение.
Однако, когда речь заходила о женщинах, срабатывал еще один фактор. Понятно, что борьба за романтическую героиню, описанная в апокрифических деяниях, велась в риторических целях – для оживления спора между христианской отрешенностью и узами воспроизводства, родства и брачных союзов
saeculum
, – при этом у нас едва ли есть доказательства того, что авторы апокрифических деяний учитывали влияние, которое их героини оказывали на самосознание и поведение реальных женщин. Напротив, подразумевалось, что романтическая героиня несет в себе риторическое послание о мужчинах. В V и VI веках все поменялось: широкое распространение христианских литературных форм среди обеспеченных и образованных классов привело к новому, возможно беспрецедентному, вниманию к проблеме того, как читательницы воспринимают христианских героинь и как сами героини могут быть адаптированы для служения духу.
Наиболее проблемным было то, как женщины будут интерпретировать связь между христианским совершенством, выраженным в мученичестве, и сексуальным воздержанием, которое стало с ним ассоциироваться. И хотя поначалу аскетическое движение служило дополнением к узкому спектру священных ролей и духовенства в христианстве, в итоге оно привело лишь к большему ослаблению религиозной идентичности женщин и мужчин, которые не могли претендовать ни на духовенство, ни на аскетический статус. Для замужних женщин эта проблема была особенно острой, поскольку символическое положение женщин как представительниц домашнего хозяйства делало их особенно уязвимыми перед лицом эрозии
domus
как центрального образа социального воображения.
Пастырская проблема обращения к
matrona
, которая чувствовала себя отчужденной растущим престижем аскетизма, неоднократно появляется в самых неожиданных местах духовной литературы V и VI веков. И сейчас мы обратимся к агиографическим «романам» Рима V и VI веков. Эти изобретательные перепрочтения христианского романа представляют собой лучшие наши свидетельства реакций читателей на романтическую героиню апокрифических деяний. Очередная серия повествовательных субверсий покажет, что христианские писатели серьезно относились к проблеме того, насколько особенности литературной героини впечатляли реальных женщин. Увидим мы и то, что аскетическое христианство, которое приходило на смену постепенно утрачивающей свои позиции гражданской религии, было вынуждено столкнуться с новыми трудностями.