Страница 55 из 78
26. Старые фильмы
Йонас подходил к пансиону, освещенному бледным светом уличного фонаря. На лбу у него выступили капли пота, ведь он шел быстрым шагом, на случай если Несса попытается его догнать.
Но она не пыталась.
Рядом с входной дверью на складном стуле сидел его отец в толстой зимней куртке. Еще один стул был прислонен к стене дома, облицованной красным клинкерным кирпичом.
— Привет, сынок.
— Опять совсем неподходящий момент, папа.
Отец встал и положил огромную ладонь на плечо Йонаса.
— Нет, как раз подходящий. Мы сделаем его таким прямо сейчас. Между нами слишком долго висит этот нерешенный вопрос. Только когда его не станет, все наладится. Горькая пилюля, я знаю. К тому же тебя занимают другие заботы. Тем важнее наконец покончить с этим. Нужно лишь на время сосредоточиться на том, что действительно важно, посмотреть на ситуацию под другим углом.
Йонас не смог сдержать улыбки.
— Долго ты репетировал речь?
— А что, так заметно?
— Ни чу-точ-ки…
— Ну вот и славно. — Теперь улыбнулся и Буйвол. — Возьми себе стул. Пройдемся немного.
Йонас обратил внимание на шевельнувшуюся занавеску в столовой пансиона, после чего окно тихо приоткрылось.
Ему было все равно. Завтра он уедет отсюда и никогда не вернется.
— Почему бы нам не посмотреть мамин фильм прямо тут? — спросил он.
Буйвол застегнул рюкзак и покачал головой.
— Это не в ее духе.
— Тогда можем взять мой тандем. Я бы с удовольствием прокатился на нем вдвоем.
Отец пригладил бороду.
— На твой страх и риск. И рулить буду я!
Те немногие, кто видел Йонаса и его отца на тандеме — оба рулили одной рукой, а в другой держали складные стулья, — приняли их за двух пьяниц. А как иначе объяснить их безумный велослалом, в котором они едва не посносили все фонари, скамейки и мусорные баки на набережной?
Однако в конце концов они нашли общий ритм.
Йонасу нравилось, как ветер обдувает лицо и свистит в ушах, хотя из-за этого быстро становилось холодно.
— А куда мы вообще едем? — спросил Йонас.
— Что ты сказал? — не расслышал отец.
— Куда мы едем?
— К полузаброшенному участку пляжа.
— О нет…
— Что?
— А там, случайно, нет пляжного павильона?
— Есть, но он уже не используется. Вокруг него установили ограждение, наверное, из-за опасности обрушения.
— Давай лучше поедем куда-нибудь еще?
— Там все уже подготовлено, сынок. Ни шагу назад!
При помощи бесчисленного множества разноцветных прищепок отец соединил четыре простыни в один большой экран и натянул его между ржавой спасательной вышкой и старым флагштоком.
В «Крабе» не горел свет, Стелла, должно быть, уже спала.
Разложив складные стулья, Буйвол достал небольшой проектор, подключенный к пауэрбанку. Он даже про Bluetooth-колонку не забыл. Йонас не мог не восхититься техническими навыками отца.
Андреас Энгельбаум настроил изображение проектора.
Пока на полотне светился лишь белый прямоугольник.
— Есть какая-то особая причина, почему экран должен быть таким большим? — спросил Йонас.
Мышцы на спине отца напряглись, он словно окаменел. Только тогда Йонас осознал, что тот тоже еще не смотрел фильм. И наверняка хотел увидеть свою умершую жену в полный рост.
— Она ведь была монтажером и любила киноэкран, сынок.
— Ты прав. Ей бы это точно понравилось. Хорошо, что ты так все продумал, папа.
— Я бы предпочел показать тебе этот фильм в старом кинотеатре у нас по соседству, но теперь там музей. Твоя мама раньше постоянно туда ходила. Как в собственную гостиную.
— А сейчас ее гостиная здесь. Потому что мы оба здесь.
Тяжелый вздох.
— Красиво сказано. Ну так что, включаем?..
Йонас прислушался к себе: готов ли он? Можно ли вообще быть готовым к чему-то подобному?
— Запускай, — наконец произнес он. — Сделаем это ради мамы.
Буйвол кивнул, наклонился и решительно нажал на кнопку.
На экране появилась Моника Энгельбаум.
К ее руке была присоединена трубка, а к пальцу — провод. В палате интенсивной терапии с холодным, стерильным освещением не смолкали писк, звуки помпы и капельницы. Дисплеи с помощью цифр и мерцающих линий рассказывали историю о том немногом, что еще оставалось от ее жизни. И о том, как она угасала.
Мамино лицо было бледным, практически бесцветным и словно высушенным, кожа — хрупкой, как тонкий пергамент, а она сама будто растворялась на экране. Йонас не ожидал, что изображение — набор цветных точек на белом полотне — так его потрясет, что у него перехватит дыхание.
— Привет, мой маленький Коржик, сейчас ты уже большой, взрослый Йонас…
Она заставила себя улыбнуться, чтобы не заплакать.
— И привет, Буйвол, ты сейчас наверняка поддерживаешь нашего мальчика. Ведь в этом весь ты — всегда рядом, когда кто-то нуждается в твердой опоре. Благодаря тебе мне немного легче все это переносить. Это страшно, но по крайней мере ты рядом со мной.
Моника тяжело сглотнула. И еще раз.
— Йонас, ты уже прочитал мое письмо и знаешь, почему я не хотела, чтобы ты видел меня такой в детстве. В том возрасте это было бы для тебя слишком тяжело, но это часть правды. И я не считаю нужным закрывать на нее глаза.
Теперь я могу по-настоящему с тобой попрощаться. А ты — со мной. Я хочу, чтобы ты смог меня отпустить. Многие думают, что труднее всего удержать, но на самом деле — отпустить. Знаешь, держать умеют даже новорожденные. Когда младенец хватает тебя за палец, он сжимает его, как тиски. Но отпускать — этому ему сначала нужно научиться. Ведь отпустить — значит почувствовать неуверенность, отсутствие опоры, разрыв связи.
Моника подняла судорожно сжатую ладонь и медленно раскрыла. Ее лицо при этом исказилось. Затем она подула на нее.
— Пока у меня хватало сил, я постоянно смотрела видео с тобой. Вот ты только родился, а потом, с каждым роликом, становился все старше и старше. Это происходило слишком быстро — и это правильно. Я много плакала, но это тоже, конечно, правильно. Иначе это означало бы, что между нами что-то не так.
Смонтировать для тебя этот фильм стоило мне огромных усилий, но в то же время придало мне еще больше сил. Я хотела хорошо выполнить свою последнюю работу. Свой самый важный монтаж.