Страница 19 из 80
— В этом запахе пота есть особая мягкость… лёгкий мускусный оттенок, не связанный с мылом или духами. Аромат, присущий, кажется, всем женщинам, с которыми я сталкивался. — Обострённое обоняние не подводило его долгие годы.
Глаза Саутби слегка расширились, прежде чем ресницы опустились. Карандаш чиркнул по бумаге, и Джеймс опустил взгляд, чтобы прочесть:
Герцогу следует научиться не нюхать людей — ни на людях, ни наедине. Это необходимо усвоить.
— Ваша проницательность поразительна, ваша светлость. Это умение было у вас ещё до того, как вы заблудились?
— Я провёл несколько недель в пещере, где не было ни луча света. Я полагался на… — Он запнулся. Джеймс ни с кем не делился подробностями своей жизни — и не собирался начинать.
Саутби оторвалась от блокнота.
— Вы, должно быть, страдали.
Эти тихие слова были полны неподдельного сочувствия, и он не понимал, почему они вызвали в нём… неловкость.
— Все страдают, Саутби.
— Мне искренне жаль, ваша светлость.
Джеймс отвернулся к окну, уставившись на бескрайний лес.
— Не могли бы вы рассказать мне об этом опыте, ваша светлость?
Первым, что научилось выживать, было его обоняние. Не зрение, не осязание, не слух — хотя и они обострились до предела. Эти переживания не поддавались разбору на части.
В ответ на его молчание Саутби тихо произнесла:
— Поделитесь лишь тем, чем сочтёте возможным, ваша светлость.
Внезапно Джеймс почувствовал острое, почти яростное раздражение.
— Я не собираюсь ничем делиться. Мой опыт — не пища для светских пересудов. Это просто прошлое. Оно останется там, где ему и положено. Поняли?
Слова вырвались низким рычанием, и он резко выдохнул, сдерживая себя.
— Я слышу ваши слова, ваша светлость.
Но слышать — ещё не значит принимать. Тёмное беспокойство снова разлилось по жилам. Джеймс повернулся и уставился на Саутби.
— Вы — загадка. Я не люблю неожиданностей.
Карандаш заскрипел по бумаге.
— Осмелюсь предположить, что это чувство взаимно, ваша светлость.
Они секунду молча смотрели друг на друга, и в воздухе повисло странное, почти осязаемое противостояние.
— Почему вы в моём доме, Саутби? Только правду.
Её глаза на мгновение вспыхнули, затем потухли.
— Герцогиня наняла моего отца, чтобы он поговорил с вами. Я здесь, чтобы помочь ему, чем могу.
— Чего от меня хочет ваш отец?
— Просто поговорить, ваша светлость.
Он приподнял бровь.
— О чём бы вы хотели поговорить со мной?
— О вас, разумеется. — Лёгкая улыбка тронула её губы. — Герцогиня… ваша мать очень о вас беспокоится.
Слова впились в него, скручивая что-то внутри.
— В этом нет нужды. Я дома и знаю свой долг. Способен ли я исполнять его в те сроки, которых она ждёт, — это моя личная забота.
— Вы дома, но вы — не тот сын, которого она помнит. Я полагаю, это причиняет ей боль.
— Каждый человек меняется с годами. Я не безумен, и это, полагаю, легко доказать. Не так ли?
Слова прозвучали почти как шипение, и в глазах Саутби мелькнула настороженность. Невидимое напряжение в комнате сгустилось; по коже Джеймса пробежали мурашки. Саутби тоже его чувствовала — карандаш был зажат так крепко, что удивительно, как он не сломался.
— Это правда, что опыт формирует нас. Думаю, именно этого герцогиня и боится. Вы отсутствовали больше десяти лет.
— Сейчас я здесь. Больше ничто не должно иметь значения.
В пронзительных зелёных глазах Саутби блеснуло сочувствие. Она наклонилась вперёд в кресле.
— Вы были одни больше десяти лет, ваша светлость. Это знание терзает герцогиню каждый день — медленно, неумолимо. Даже теперь, зная, что вы живы, она не сможет избавиться от чувства, что как-то подвела вас, пока не убедится, что вы счастливы и благополучны.
По щекам Джеймса пробежала тень чего-то тёплого, будто это странное создание перед ним коснулось его лица утешающей ладонью. Сила этого неотразимого взгляда очаровала его — и он мгновенно перестал ему доверять. С таким он ещё не сталкивался.
— Она полагает, что я был один, — сказал Джеймс и на мгновение отвел взгляд к лесу.
— Вы были не одни, ваша светлость?
Мучительно один. Но Джеймс никогда в этом не признается. Вместо этого он пробормотал:
— У меня были горы, покрытые льдом. И деревья. Порой — волки и медведи. У меня была природа и зов дикой местности. Этого было достаточно.
…
Герцог действительно провёл долгие десять лет в полном одиночестве. Это осознание сжало горло Джулс острой болью и смягчило странный испуг, вызванный его настойчивостью. Она и сама так часто чувствовала себя одинокой — до опустошающей пустоты, до ощущения себя вечной чужой. Даже окружённая друзьями и семьёй, она не могла доверить никому свои сомнения и надежды. С годами она сознательно отдалялась от сестры и знакомых, чтобы правда не всплыла. Этот отказ от глубокой близости породил в ней одиночество, которое порой заставляло её по ночам зарываться лицом в подушку и плакать.
Но каково это было для него? Каждому нужно хоть какое-то общение, а он был лишён его годами. Как он переносил отсутствие утешительного объятия, ласки любимой? Прикосновение к другим и позволение прикасаться к себе — базовая биологическая потребность. Это был язык без слов, по которому он, возможно, тосковал, даже не осознавая этого, ведь прикосновение часто сильнее слов или эмоций. Не было нежного касания, поцелуя в лоб… прикосновения возлюбленной, ободряющего похлопывания друга по плечу. Все эти годы он руководствовался лишь инстинктом выживания. Часть её души болела за него, другая — находила его бесконечно удивительным.
— Вы смотрите на меня, словно я существо, подобного которому вы никогда не встречали.
Она закрыла блокнот и положила его на маленький столик рядом с шахматной доской.
— Вы не существо. Вы аристократ.
Герцог окинул её пристальным взглядом, в котором мелькнул искренний интерес.
— Рад, что вы это понимаете. Сообщите об этом королеве и герцогине — тогда мы, возможно, покончим с этой ерундой, когда каждое моё слово и действие разбирают по косточкам, — произнёс он с ледяной учтивостью.