Его пленница

Глава 28

Мы едем в машине почти сорок минут. Я посчитала по времени на экране его телефона, когда он загорелся. Оба молчим.

Не знаю, что у него на уме, но я до сих пор не пришла в себя после вчерашнего. Если бы он не остановил, я бы наверное сама прямо там на него кинулась, раздевая.

Дура! Мне бы о Ханне думать, к которой он меня возит, а не об этом всем. Но стоит мне мельком взглянуть на него, как забываю обо всем.

Мне-то ладно, понятно почему неловко, а он чего не лезет ко мне? Нет, я, конечно, рада этому. Мысленно танцую от души. Но странно, что он совершенно спокоен и не пользуется моментом, чтобы дожать меня.

Он сам меня вчера остановил. Мог ведь и не делать этого. Меня, кажется, ничего вчера не останавливало. Я просто потеряла контроль над всем. Глядишь, переспала бы с ним и вспомнила, что свихнулась только под утро.

- Не думал, что однажды научусь читать чужие мысли, - его голос внезапно прерывает мои размышления.

- А я не думала, что ты умеешь молчать, - отвечаю я с вызовом, пытаясь скрыть смущение.

- Так ведь ты не замолкаешь. У меня и возможности нет вставить слово.

- Я ни о чем не думала!

Блин! Лучше бы молчал и дальше.

- Оставляю тебя в покое только из-за того, что скоро приедем. Но не расслабляйся, Хейзел. Нам еще домой возвращаться. У меня на тебя столько планов. Особенно после вчерашнего.

Не сомневаюсь.

Вскоре мы останавливаемся перед отелем, и я забываю, как дышать. Разве отели бывают такими роскошными?!

Здание вырастает из-за ряда стройных тополей, как мираж, что-то слишком красивое, чтобы быть настоящим. Белый камень, стекло, линии плавные, текучие, без единого угла.

Фасад подсвечен мягким теплым светом. Перед входом ряд колонн, тонких, изящных, которые поблескивают, когда их касается дождь.

Через панорамные окна видно все, как на ладони. Мраморный пол с прожилками медового оттенка, от которого все пространство кажется залитым закатным светом. Хрустальная люстра - огромная, многоярусная, с каплями-подвесками, которые покачиваются, ловя отражения.

Внизу, в центре зала, живая стена из растений: папоротники, орхидеи, что-то вьющееся.

Мебель - низкая, кремовая, с бархатной обивкой. Я, кажется, совсем отвыкла от богатой жизни, раз меня такие места удивляют. Раньше я никогда не обращала внимание на такую красоту, потому что видела все это каждый день.

- Ханна здесь? - спрашиваю я, поворачиваясь к нему.

- Ее сюда привезут. У вас будет не так много времени. Я ее из последнего урока приказал забрать.

- Что?

Он уже выходит из машины, обходит ее и открывает мою дверь.

- Не выходишь?

И почему я удивляюсь? Не думала ведь, что мне дадут увидеться с ней так просто. Даже после того, как вернулась домой из той клиники, они не позволяли мне с ней нормально видеться, боясь, что снова причиню ей вред.

Я выхожу из машины, и он тут же берет меня за руку.

- Это вообще лишнее. Отпусти, - пробую вырвать ее, но он усиливает хватку.

- Молчи давай. Иначе ночь можем провести здесь. Естественно, не обычную.

Его рука смыкается вокруг моих пальцев, и по телу проходит странная дрожь. Не противная. Даже немного приятная.

Бесит.

Бесит, что мне не хочется вырывать руку. Что его хватка - жесткая, собственническая - мне в какой-то степени нравится.

Он ведет меня к входу. Двери разъезжаются в стороны, и нас окутывает теплый воздух с запахом ванили и свежих цветов.

Где-то негромко играет музыка, что-то классическое, ненавязчивое. Мужчина за стойкой регистрации поднимает на нас глаза, тут же опускает. Райан ведет меня к одному из кремовых диванов у окна, и мы садимся.

Чувствую себя странно. Волнуюсь. Я ведь не видела ее уже три года. Интересно, какой эта малая стала? Все такая же приставучая?

Она всегда доставала меня со своими куклами. Что только не придумывала. То в магазин поиграй с ней, то в дочки матери. Эта маленькая зараза в семь лет кем только не успела стать: и поваром, и учительницей, и медиком и даже пожарной. При этом всегда экспериментировала на мне.

Тогда я не знала, что придется ценить все те моменты, что я так отдалюсь от нее.

Проходит пару минут. Двери снова разъезжаются.

Первым входит мужчина - высокий, в черном костюме. За ним кто-то маленький. С рыжим рюкзаком, который болтается на плечах. С двумя, светлыми косичками, тонкими, завязанными синими резинками. С кроссовками, на которых нарисованы единороги.

Мое сердце останавливается. Воздух в горле застревает.

Ханна.

Она стала другой. Выше. Лицо тоньше, острее, скулы обозначились, и она уже не такой круглощекий ребенок, которого я помню.

Но эти глаза… Те же самые, что смотрели на меня с обожанием, когда я была для нее целым миром.

Она озирается по сторонам, губы сжаты, пальцы теребят лямку рюкзака, и видно, что она волнуется.

Я вскакиваю с дивана и бегу к ней.

- Ханна!

Она видит меня. Ее глаза расширяются.

- Хейзел! - ее голос. Высокий, звонкий, срывающийся. - ХЕЙЗЕЛ!

Она бежит ко мне, врезается в меня так, что мы оба едва не падаем.

Я подхватываю ее. Поднимаю. Она обхватывает меня ногами, руками, вцепляется, как маленькая обезьянка, и ее лицо утыкается мне в шею.

- Ханна... Боже, как я скучала по тебе, малышка.

Мои руки обвивают ее - одна на спине, другая на затылке. Чувствую ее волосы под пальцами. Мягкие, тонкие, пахнут шампунем с клубникой. От этого запаха внутри все рушится.

Слезы текут. Тихо, беззвучно, я даже не пытаюсь их остановить. Они катятся по щекам, по подбородку, капают на ее косички, на пол. Три года. Три года я не видела ее. Три года не слышала этот голос, не чувствовала этот запах, не держала ее в руках. Три года, в которые я каждый день думала о ней: каждую ночь перед сном, и каждый раз, когда закрывала глаза, видела ее лицо.

- Это, правда, ты! - шепчет она мне в шею. - Хейзел... Ты настоящая!

- Конечно же, я настоящая, - говорю я, и голос дрожит так, что слова еле складываются.

Она отстраняется, и я вижу ее лицо. Мокрое, зарёванное, с раскрасневшимися щеками и губами, сложенными в улыбку. Она улыбается сквозь зубы.

И я осматриваю ее. Глаза, нос, губы. Все такое знакомое. Не верится, что я, правда, сейчас с ней.

Взгляд падает на ее висок.

Тонкая, белая линия, которая начинается у края брови и уходит к волосам, прячась под светлой прядью, выбившейся из косички. Шрам. Тот самый. Я знаю его слишком хорошо.

Я прижимаю ее к себе. Снова. Крепче. Лицо утыкается в макушку, в мягкие волосы, и я вдыхаю этот ее аромат. Целую ее.

- Я скучала, - говорит Ханна, всхлипывая. - Очень сильно. Каждый день скучала. В тайне от мамы и папы ходила в твою комнату и плакала. Обнимала твою любимую подушку и умоляла Бога вернуть мне тебя. Он поэтому тебя мне вернул? Потому что я много плакала и скучала по тебе? В школе меня называли глупой и говорили, что тот, кто ушел в небеса, не возвращается. Но я ведь оказалась права? Ты сейчас со мной.

- Ты о чем, глупышка? - спрашиваю, отпуская ее. Что эта малявка там себе напридумывала?