Его пленница

Глава 20

Его голос звучит так, что мурашки бегут по коже. И дело вовсе не в холоде.

Я смотрю на него, на его мокрую футболку, на рану на виске, которую я ему оставила. И ненавижу себя за то, что хочу сделать шаг. Но делаю. Он ведь все равно добьется своего.

Медленно, неловко перебираюсь через рычаг переключения передач, пока не оказываюсь на его коленях.

Его руки ложатся на мои бедра, поглаживая их.

- Видишь? Не так уж и сложно быть послушной девочкой.

- Заткнись.

Он усмехается, но не той своей насмешливой ухмылкой, а как-то по-другому. Мягче. И эта мягкость пугает меня больше, чем любой его маниакальный загон, потому что к такому я не была готова.

Его рука поднимается. Медленно. Так медленно, что я успела бы перехватить ее на полпути, но не перехватываю. Пальцы скользят по мокрой пряди у моего виска, убирают волосы за ухо. Простое движение. Ничего особенного. Так делают миллионы людей миллионы раз в день.

Но у меня перехватывает дыхание.

Его подушечки пальцев - теплые, несмотря на дождь, несмотря на мокрую одежду - касаются моей щеки. И я вздрагиваю. Не от холода. От чего-то другого, что не имеет названия, но начинается где-то под ребрами и растекается горячим, тягучим, как мед.

Его большой палец проходит по моей скуле. Вниз. К линии челюсти. К подбородку. К нижней губе. Останавливается там, на краю, и я чувствую, как кожа горит под его прикосновением, будто он не пальцем трогает, а горящей спичкой.

Он притягивает меня к себе. Медленно. Сокращая расстояние до нуля.

Губы касаются моих. Не жестко. Не грязно. Не так, как в лесу - жадно, требуя, забирая. Сейчас иначе. Мягко.

Он чуть прихватывает мою верхнюю губу. Легко, почти невесомо, и отпускает. Будто пробует. И от этой мягкости, от этой чертовой нежности, которой у него не должно быть, внутри что-то трещит.

Чувствую, как мои губы дрожат и как мне хочется наклониться к нему на эти жалкие, невозможные полсантиметра, которые он оставляет между нами. Будто издевается. Будто знает, что я сломаюсь.

И я ломаюсь.

Начинаю отвечать ему, отдаваясь этому дурацкому, невозможному, ненормальному поцелую, от которого по всему телу растекается жар и я забываю, как дышать, забываю, что убегала от него всего каких-то ничтожных пару минут назад, забываю все, что твердила себе.

Его ладонь скользит под край моей футболки. Пальцы касаются кожи живота, и я вздрагиваю всем телом. Это прикосновение к голой коже обжигает, как кипяток, но я не отстраняюсь. Втягиваю воздух сквозь зубы, вжимаюсь в него, и его ладонь ложится на поясницу, всей поверхностью, прижимая меня к себе так, что между нами не остается ничего.

Я сжимаю его футболку обеими руками. Ткань собирается в складки под пальцами, и я тяну его на себя или себя к нему, уже не разберешь.

Поцелуй становится глубже. Жестче. Его язык двигается увереннее, и я отвечаю тем же, а внутри уже не просто взрыв, а целый пожар.

Его пальцы на пояснице смещаются в сторону. К ребрам. Кожа там тоньше, чувствительнее, и от каждого его движения по телу проходит дрожь.

- Вот так..., - шепчет он. Его губы касаются моих при каждом слове. - Вот так надо было с самого начала.

И снова целует. На этот раз по-своему.

Все меняется в одно мгновение. Мягкость исчезает, будто ее и не было. Будто она была лишь уловкой, приманкой, чтобы я расслабилась, открылась, впустила.

Его рука на моем затылке сжимается. Крепко. Пальцы вплетаются в мокрые волосы, фиксируют, не дают шанса отстраниться. И он целует. Нет, скорее берет. Жадно, глубоко, настырно.

Язык входит в мой рот без спроса. Без разрешения. Хозяйски. И я не успеваю ни выдохнуть, ни вздохнуть, ни возмутиться, потому что он делает этим поцелуем что-то, от чего у меня темнеет в глазах и подгибаются ноги.

Он наклоняет мою голову, меняет угол. Его язык находит мой и не отпускает, переплетается, ласкает, провоцирует, и от этого по телу проходит волна - жаркая, густая, тягучая, от шеи вниз, по позвоночнику, по животу, ниже, и я сжимаю его футболку так, что пальцы болят. Но не могу остановиться.

Я выгибаюсь. Машинально. Непроизвольно. И он ловит этот изгиб. Прижимает к себе еще теснее, губы соскальзывают на мою шею. Целует, кусает, лижет, жжёт. Я запрокидываю голову, и слышу свой голос, тихий, тонкий, жалкий:

- Райан...

Его рука на затылке разжимается, и обе ладони ложатся на мою талию. Он сжимает. Крепко, до боли и тянет меня вниз, на себя. Чувствую его возбуждение, и от этого внутри схлопывается все, что еще оставалось целым.

Его рот возвращается к моему. И на этот раз он целует так, будто я - кислород, а он тонет. Жадно, отчаянно, глубоко, с языком, который берет и берет, и я отдаю, потому что мне некуда девать все, что переполняет меня.

- Хейзел, - шепчет он между поцелуями. Мое имя в его голосе звучит как то, что я хочу слышать каждый день. Каждую секунду. Всегда.

От этой мысли мне становится так страшно, что я открываю глаза. Он смотрит на меня - темный, тяжнлый, расфокусированный взгляд, в котором нет ни ухмылки, ни спокойствия, только голод и желание.

- Когда перестаешь выебываться и принимаешь то, что тебе нравится, совсем другие ощущения, не правда ли?

От этой голой, безжалостной честности мне хочется провалиться сквозь сиденье, сквозь днище машины, сквозь асфальт, в самые недра земли.

Внутри все горит, не от страсти, а от стыда. От тошнотворного, липкого, удушающего стыда, потому что он видит меня насквозь.

- Отпусти.

Хватаюсь за его руки, но он их сам убирает. Но не для того, чтобы отпустить меня, а чтобы стянуть с себя футболку. Потом переводит взгляд на мою.

- Снимай.

- Нет.

Я смотрю на него. На его обнаженный торс. На капли, которые еще стекают по коже, по ключицам, по груди, по линиям мышц живота, и в свете приборной панели он выглядит как-то нереально. Как картина. Как то, что нельзя трогать, потому что обожжешься.

- Хочешь, чтобы я ее разорвал на тебе?

- Давай вернемся назад.

- Чтобы ты от меня и там убегала, как угорелая? Я пас. Набегался уже. Снимай.

- Я бы не убегала, не будь ты таким чокнутым. Ты похищаешь меня, держишь в подвале, постоянно играешь в какие-то игры, чтобы развлечься. А я после всего еще и слушаться тебя должна?

- Должна. Полезно знаешь ли иногда быть покорной. Особенно тебе. Уж слишком ты строптивая.

- Кто бы говорил.

- Снимай, Хейзел. Я ведь реально могу ее разорвать.

В машине воцаряется тишина. Напряженная. Холодная. В голове ни одной идеи, как этого избежать. В итоге сдаюсь. Снова. Пальцы поднимаются к подолу футболки.

Стягиваю ее через голову. Медленно, неловко, потому что ткань прилипла к коже и не хочет отделяться. Бросаю на приборную панель. И остаюсь в лифчике - мокром, бесполезном, прозрачном, который скрывает ровно столько же, сколько скрывала футболка. То есть ни черта.

Холодный воздух касается кожи, и по всему телу пробегает дрожь, но она тут же гаснет, потому что он смотрит. Не на лицо. На тело. Медленно, сверху вниз, и этот тяжелый, темный, почти осязаемый взгляд проходит по мне как рука. По плечам. По ключицам. По груди. По животу. Останавливается на талии, где пальцы еще держат следы от его хватки.