Его пленница

– Может, я сегодня добрая. Или просто хочу, чтобы ты хоть раз сделал что-то полезное, а не только языком молол.

– Даже таааак?! Ладно. Кофе, так кофе. Исключительно для тебя могу приготовить.

Он открывает дверь и пропускает меня первой, подмигнув. В кафе все так же шумно: звон посуды, обрывки разговоров, смех. Я иду следом за Биллом к кофемашине, не сводя глаз с его спины, с того, как он по привычке поправляет эту дурацкую шапку. Почему вообще напялил ее? Помню, как он однажды сказал, что терпеть не может головные уборы, что они портят его прическу, когда Оливия предложила ему кепку, потому что ему надо было раздавать листовки на улице. А сейчас только и делает, что поправляет ее.

Он встает у кофемашины, привычным движением берет холдер, начинает утрамбовывать кофе. Движения у него быстрые, уверенные. И в этом есть что-то почти успокаивающее – в этой рутине, в том, как он щелкает рычагами, как ставит чашку под носик, как ждет, пока пойдет струя.

Но я не расслабляюсь. Я слежу за каждым его движением. За тем, как он наливает кипяток, как пар шипит, взбивая молоко. Как он чуть морщится, когда брызги горячей воды попадают на руку, но тут же делает вид, что ничего не случилось.

Он ставит дымящуюся чашку передо мной.

– Ваш заказ, госпожа Хейзел.

– Спасибо, – улыбаюсь я. – Давай вернемся к ним. А чашки я сама отнесу. Не люблю утруждать больных, – говорю это, имея ввиду психов, но он видимо расценивает, будто речь идет о его побитой морде, и улыбается.

Я ставлю две чашки на поднос, потому что они слишком горячие, чтобы нести на руках. Температура, что надо для того, чтобы разоблачить его.

Он идет впереди. Садится на стул. Я опускаю поднос на стол, но в последнюю секунду вскрикиваю. Резко дергаю поднос, будто пытаюсь отскочить, и обе чашки срываются с него, как по сценарию. Горячая жидкость летит дугой, прямо на Билла.

Он не успевает даже вскрикнуть, только резко вскакивает, стул с грохотом падает назад. Кипяток обжигает ему бедра, пропитывает ткань, и он дергается, как от удара током, хватаясь за штаны, будто хочет сорвать их прямо сейчас.

В зале мгновенно становится тише, только резкий выдох, чей-то испуганный вдох, и потом лавина звуков: возгласы, скрежет отодвигаемых стульев, Кейт кричит: «Господи, Билл!», кто-то тянет: «Воды, воды!», а Оливия уже мчится с полотенцем.

Билл стоит, сжав зубы, лицо у него перекошено не от боли даже, а от шока, и он начинает дергать ткань, пытаясь отлепить ее от кожи, но она прилипает, и от этого он только сильнее дергается.

Я тут же бросаюсь к нему, лицо – сплошное раскаяние, руки взлетают, будто я не знаю, куда их деть.

– О нет, прости, прости! – тараторю я, кружась вокруг него, как будто не могу решить, за что хвататься: то ли за его руку, то ли за край одежды. – Я просто... Там было что-то похожее на паука. У меня все из рук выпало! Прости, я не хотела, я правда не хотела!

Он смотрит на меня, и в его взгляде столько ярости, что на секунду мне становится не по себе, но я тут же прячу это за панической суетой.

– Извини, правда. Я... Господи, мне очень жаль! Надо... надо снять, – выдыхаю я, делая голос тверже, будто это не я устроила этот спектакль. – Ткань прилипнет к коже и будет только хуже. Надо снять штаны. Прямо сейчас!

– Да не надо! – рявкает он, но голос срывается, потому что боль дает о себе знать, и он снова дергает ткань, морщась

– Сейчас не время краснеть! – настаиваю я. – Не хочу еще и твои больничные оплачивать. Снимай!

Рядом Марк, наш коллега с вечерней смены кивает, будто я озвучила самое верное решение.

– Хейзел права. Надо снять. Давай, Билл, не до гордости щас.

– Да отстаньте вы от меня! Не буду я этого делать! – бросает он зло.

Но ребята его не слушают. Билл дергается, пытаясь стряхнуть с себя руку Марка, но боль снова дает о себе знать – он тихо шипит, когда ткань трется о кожу, и сдается. Кивает, почти незаметно, и Марк начинает аккуратно расстегивать пуговицу, тянуть молнию. Билл стоит, сжав кулаки, и смотрит куда-то поверх голов, будто если он не будет видеть, что происходит, то это как будто и не с ним.

Я стою рядом, чуть впереди, и делаю вид, что все еще извиняюсь, но на самом деле я не свожу глаз с его ног. Жду. Жду, когда ткань сползет.

И вот – штаны падают на пол, и я вижу. На внутренней стороне бедра, там, где нога прижималась к дверному косяку, когда я зажимала ее, синяк. Темный, с фиолетовым отливом, уже не свежий, но и не старый.

Внутри у меня все замирает, а потом резко падает вниз, как лифт без тормозов. Это был он.