Страница 36 из 154
Качаясь и заваливаясь на стороны, наш «урод» поднимается в воздух. Разговаривать невозможно, в кабине – невообразимый шум. Я напяливаю наушники и прилипаю к окошку. Внизу разноцветный лес, местами абсолютно рыжие участки. С трудом понимаю, что летим над станцией, кто-то из наших показывает мне знаменитую вентиляционную трубу третьего и четвертого блоков, снимок которой обошел мир… В прошлом году наиболее изобретательные вертолетчики, пролетавшие над ней в ходе ликвидации аварии, подкладывали под себя свинцовые листы… Впрочем, думаю я, может быть, это легенда, судя по тому, что в Зоне ни тогда, ни теперь ничего необходимого достать невозможно, респираторов и то не хватало, какие уж там листы… (Потом я узнала, что листы как раз и правда были.) Я смотрю во все глаза: труба, а рядом серое перекрытие – Саркофаг! Такой непонятный, невзрачный, почти неузнаваемый с вертолета, впрочем, как и вся станция, только невероятный цвет «рыжего леса», полыхающего вокруг нее, впечатляет… Змеится красавица река Припять, слева видно водохранилище, переходящее в Киевское море. «Редкая птица теперь долетит до середины Припяти… живой», – ликвидаторская шутка, парафраз Гоголя…
Вдруг вертолет, накренившись, резко идет вниз. Мы – семеро мужиков и я – переглядываемся с недоумением, испугом. Что-то случилось?! Авария, падаем? Внизу, под нами, не видно ничего, кроме верхушек сосен, никакой площадки для посадки. Внутри у меня холодеет, я ясно представляю, как этот легонький уродец напорется на верхушки, переворачиваясь и срезая сучья винтом, покатится вниз между деревьев и наконец разлетится в щепки. Мелькает в памяти история о разбившемся здесь в прошлом году вертолете; еще мгновение, и я готова кричать от ужаса, – как вдруг прямо под днищем вижу крошечную полянку, на которую метит наша машина. Как только вертолет касается земли, из-за пригибающихся от ветра, поднятого винтом, кустов выскакивает человек с большими сумками и забирается в кабину пилота. Теперь ясно, из-за чего так волновался пилот перед отлетом, так тщательно сверял личности с путевым листом. Желающих лететь было десять человек, но он грудью заслонил дверки своей машины: «Не больше восьми человек, вертолет больше не выдержит!», – и мы были вынуждены двоих наших оставить, то есть как раз на вес неизвестного партизана и его набитых сумок (мародера?).
Вертолет приземлился в поле, являвшемся вертодромом Славутича, я вылезла из кабины – и вдруг всеми чувствами, всем телом, всеми фибрами ощутила: не Зона! Лето! Природа! «Чистое» поле в цветах! Тепло, и чудесное августовское солнышко печет вовсю… Да, тот август был еще для нас месяцем неведения…
Пока микроавтобусом, известным в народе под названием «китайский икарус» (или это только шутник Дядюн его так называл?), мы добирались до центра, переезжая валы и траншеи, я услышала известную в Зоне историю о том, как для строительства «чистого» города по чьей-то преступной оплошности привезли очень «грязные» трубы подземных коммуникаций. К счастью, почти чудом это обстоятельство выплыло наружу, коммуникации раскопали, трубы заменили… Наконец, мы оказались в центре действа, называемого стройкой.
Строительство города Славутича показалось мне тогда довольно бестолковым и поражало неуместной показухой. Видимо, таким образом нам являли великую дружбу великого советского народа, всех его пятнадцати республик. Стройка была поделена на секторы, каждый из которых возводила какая-нибудь республика «с привлечением лучших местных достижений». Республики везли собственное сырье и оборудование (например, «розовый туф из Армении» – можно догадаться, во что обошлась перевозка, зато какая рекламная кампания!); командировали, естественно, собственных строителей – как будто на месте нельзя было найти; вот не знаю, как вышли из положения потом, во время землетрясения в Армении, – отправили обратно их строителей или взамен командировали украинских? Грузинские квартиры с просторными лоджиями соседствовали с коричневыми деревянными эстонскими домиками, слегка напоминавшими бараки, и чудесными пятикомнатными коттеджами с красными черепичными крышами и подземными гаражами на две машины – детищем хмурых литовских рабочих, огрызнувшихся на мой вопрос, что «бесконечные посещения мешают работать». Коттеджи были окружены подобием приусадебных участков, повсюду аккуратно росли сосны. Наш десант осмотрел будущий отдельский корпункт и местный магазин, который, впрочем, мало отличался от чернобыльского, разве что хлеб там продавался, и дружно купил по паре немецких женских колготок, которые, как известно, на Большой земле – дефицит.
Появился начальник строительства Славутича Гусельцев – человек с брежневскими бровями и густым голосом. Он что-то рассказывал, мы стояли по щиколотку в песке, рабочие, по пояс голые и черные от солнца, тоже были все в песке, звучно скрипевшем на зубах, а сзади Гусельцева на сосне, метрах в шести от земли, висел велосипед. Какой шутник додумался его туда повесить?
В ноябре Гусельцев выступал на партийной конференции:
– Полгода идет строительство Славутича, а руководители ПО «Комбинат» так и не нашли времени там появиться, не говоря уже о том, чтобы создать нам условия для работы, решить вопросы снабжения, жилья!..
А еще три года спустя, в четвертую годовщину аварии, какой-то деятель от атомной энергетики выступил по телевидению:
– О Славутиче перестали кричать, перестали славить «город будущего», потому что теперь уже не секрет, что он расположен на «грязном» месте.
Да, через три года строительства, на которое отправляли людей со всех концов страны и на которое выделялись огромные средства, наконец стало известно, что новый город энергетиков Славутич, «абсолютно чистый город XXI века», предназначенный для жизни, реабилитации, восстановления здоровья тех, кто полсуток облучался на Чернобыльской станции, с преступной халатностью расположили на
цезиевом пятне
с плотностью до 13 кюри на квадратный километр и мощностью доз до 0,12 миллирентгена в час.
Назавтра я сдала Троицкому статью: