Страница 24 из 132
Он возвращается к «Форду» и едет по подъездной дорожке к окружной дороге. Он ещё не до конца доехал, всё ещё улыбаясь счастью, с каким девочка приняла Аттилу, когда чувствует, как на него опускается видение. Он полностью останавливается, переводит селектор в паркинг.
Перед внутренним взором мерцающим монтажом вспыхивают образы: ямочки на щеках — маленькая девочка, может, ровесница Серафины, с хвостиком, прижимающая к себе плюшевого кролика с вислыми ушами (запах перечной мяты); бледный ранний свет, большая голубая цапля ростом в четыре фута бродит по мелководью, вытягивая длинную шею в поисках малька или лягушки; один жёлтый глаз с большим чёрным зрачком смотрит на него с недобрым предчувствием (и вслед за этим — быстрое, хрипловатое: кок-кок-кок); юная светловолосая официантка в белой форме с голубой отделкой улыбается, ставя перед ним меню (аромат кофе); угрюмый бородатый мужчина бросает на него взгляд — ядовитый, а зелёные глаза — как очищенный яд; какая-то каменная или бетонная башня — высокая, арочная — видна сквозь лобовое стекло в дождевых брызгах; дворники ходят туда-сюда (туп-туп, туп-туп); рой машин — грузовики и легковушки — скользят, сталкиваются, скользят-сталкиваются-кувыркаются на мокром, дождём зализанном асфальте (воют клаксоны); тот самый вислоухий плюшевый кролик лежит под дождём — всё ещё зажатый в отрубленной детской руке (крик).
Он вцепился в руль так, что руки ноют. Судорожно хватает воздух. Сердце колотится.
За два года этих миссий ясновидение показывало ему и то, что уже случилось, и то, чему ещё предстоит случиться. Но мерцающего монтажа вроде этого он не испытывал никогда. Прежде видения не приносили ни запахов, ни звуков — и не были такими яростными, как то, что только что прокатилось сквозь него.
Какой бы странной наукой ни был он благословлён — или проклят — этой силой, он всегда знал: видит ли то, что было в минувшие дни, или то, что будет в днях грядущих. Но теперь ему кажется, будто прошлое и будущее открылись одновременно — что, конечно, неправильно, нелогично.
На него давит тяжёлое чувство ответственности и — странно — тяжесть горя, от которой на глаза выступают слёзы. Но горе о ком? Ответственность за что?
Он не умеет вызывать ясновидение по желанию. Он может просидеть здесь весь остаток дня и всю долгую ночь — и не узнать больше ничего.
Слёзы, так и не пролившиеся, отступают. Сердечный метроном отсчитывает теперь более медленный темп.
Ему нужно работать.
Он включает передачу и едет к концу проезда. На окружной дороге он на миг колеблется — повернуть налево или направо. И тут приходит сообщение от Бубнового Туза с точкой назначения. Он берёт на восток — туда, откуда всегда приходит каждое завтра.