Безымянный: 1 сезон

17

«Форд» с миссисипскими номерами припаркован через улицу от дома, где Рассел Соакс как раз сейчас приходит в себя и обнаруживает, что заперт в гардеробной: дверь подперта стулом с прямой спинкой. Человек, который не является ни Беном Шепердом, ни Алекс Хёркос, ни Карлой Карлайл, делает звонок с телефона, выданного под конкретную задачу. Другой телефон звонит в пакете, который он ранее вечером подключил к газовой печи в доме Соакса. Это запускает детонатор, поджигающий шесть фунтов концентрированного ускорителя горения, более летучего, чем напалм; огонь разносится по подвалу и, пробиваясь вверх через перекрытия, вырывается на первый этаж с начальной скоростью три фута в секунду, расходясь по кругу на все триста шестьдесят градусов.

Хотя двигатель «Форда» работает и колёса уже крутятся, когда он делает этот звонок, он ещё не успевает доехать даже до конца квартала, как газовая линия даёт пробой, и взрыв выбивает большую часть окон в доме Соакса.

Надёжно пристёгнутый в пассажирском кресле, Аттила роняет мяч, который держал в пасти в ожидании игры, и один раз тявкает.

Ричи Легардо живёт в двенадцати кварталах от шерифа. Когда Безымянный проходит четверть пути, дым уже сочится из-под заклиненной двери гардеробной, а Рассел Соакс орёт, зовя на помощь. Когда Безымянный оказывается на половине пути до дома Легардо, температура в гардеробной переваливает за сто градусов, и огонь начинает прогрызать пол. Когда Безымянный проходит три четверти пути, шериф скребёт дверь, хотя дверь уже горит, обугливаясь и прогорая внутрь; и, возможно, именно в этот миг пол гардеробной проваливается, и Соакс рушится в водоворот пламени — в самое сердце огня, которого он так щедро заслуживает.

Чёртовски изощрённый способ убить себя. Но утром на рабочем компьютере шерифа найдут признание и предсмертную записку.

Когда Безымянный подъезжает к скромному бунгало Ричи и сворачивает на подъездную дорожку, управляющий «Голубой ленты» стоит на крыльце, обняв Роксану Кортес, чей сын Лоренсо был подставлен шерифом и отправлен в тюрьму на двенадцать лет за преступления, совершённые племянником Рассела, Брэдли. Ричи и Роксана поражены яркостью огненного зарева, заливающего восточное небо даже отсюда. Ричи, которого Рассел Соакс беспощадно травил в школе, улыбается, когда их соучастник поднимается на крыльцо.

Они не знают его настоящего имени — да и того, что имени у него нет. Они знают лишь одно: он — тот человек, которого Бубновый Туз и его исследовательская команда подготовили им навстречу. Говорить не о чем. Он пришёл только затем, чтобы дать каждому из них по десять тысяч долларов наличными — деньги, от которых они сначала отказались, когда Туз предложил награду за сотрудничество. Теперь они берут, благодарят, а он говорит:

— Хорошей ночи.

К тому времени, когда он доезжает до дома Деметеров, чтобы попрощаться с Дженни, Максом и Серафиной, от Рассела Соакса, скорее всего, не остаётся ничего, кроме обугленных костей и челюсти с зубами, покрытыми трещинами от жара.

Сью Керн, та самая, что первой рассказала Дженни про Лану Варнер, позвонила и сообщила о взрыве и яростном пожаре в доме Соакса в городе. В окружении детей Дженни встречает «Бена Шеперда» и настоящую овчарку — уже без баллончика от шершней и без пистолета.

Мотыльки порхают вокруг золотистых фонарей на крыльце, раздувая по полу и по стоящей на нём семье увеличенные тени крыльев.

— Всё кончено, да? — говорит Дженни.

— Для вас — да. Для шерифа и одного помощника — да. У них нет ни малейшего шанса уйти от наказания или подставить кого-то другого вместо себя за то, что они натворили. Но для семьи Соаксов, которая его вырастила, и для их политической машины, позволившей ему использовать закон и как оружие, и как щит, — для них это ещё не конец.

Аттила прикипел к Серафине. Он сидит перед ней, смотрит снизу вверх с обожанием, а хвост метёт пол крыльцо.

— Вы сказали, что вы не закон, — вспоминает Дженни.

— И я не закон.

— Они скажут… линчеватель.

— И это тоже не про меня. Технологии меняют словарь. Самосуд рождается из эмоций и слишком часто наказывает невиновных. В этом мире компьютеров, спутникового трекинга и множества других инструментов государственной слежки, доступных хакерам и вне правительства, истину можно найти, если приложить достаточно усилий. А если порой местная полиция не хочет её находить, или суды не хотят её слышать, или тех, кто её обнародует, могут разорить или убить за их старания… что ж, теперь всё равно возможно, чтобы справедливость была доставлена.

Это всё, что он знает — или, как ему кажется, знает, — о том, чем занимаются Бубновый Туз и исследовательская команда.

— В любом случае, — говорит он, — Карлайла и Соакса сочтут убийством с последующим самоубийством.

— Вас ведь зовут не Бен Шепард, верно?

— Нет.

— Мне хотелось бы имя, чтобы помнить вас.

— Бен Шепард — не хуже любого другого. А ваше я всегда буду помнить. Меня завораживают имена. Дженнифер — производное от Гвиневры; по-валлийски это значит «светлая», «прекрасная». Деметра — греческая богиня брака и общественного порядка. Оба имени вам подходят.

Он достаёт из кармана куртки конверт и протягивает Дженни.

— Что это? — спрашивает она.

— Десять тысяч долларов.

— За что?

— Назовите это наградой за то, что вы помогли мне, не побоялись сказать правду о Соаксе.

— Это скорее гёрдон, — говорит юный Макс, до сих пор молчавший.

— Гёрдон? А что это такое?

Мальчик, такой же книжный, как его сестра, говорит:

— В стародавние времена добрый король мог наградить одного из подданных за храбрость и службу короне — и посылал доверенного рыцаря доставить гёрдон, мешочек золотых монет.

— Я не рыцарь, — возражает Безымянный.

Дженни улыбается и качает головой.

— Так вы говорите. Но, по-моему, Макс сейчас сказал правду, которая заслуживает для него самого маленького гёрдона.

Пока все трое стоят, купаясь в золотом свете, оживлённом тенями крыльев, Безымянный думает: в этом мире он не мог бы сделать ничего лучше, чем остаться здесь и прожить с ними жизнь. Но его судьба — не роман, не домашний очаг и не долгий мир.

Стоя на коленях и гладя пса, Серафина говорит:

— Мам, можно мы его оставим?

— Он хороший пёс, — уверяет Дженни Безымянный.

— Я люблю его, — говорит Серафина. — Я уже люблю его.